Y.N. Zassoursky online

А вообще я познакомился со Светланой после того, как произошло несчастье, умерла моя бабушка. Это был 51-й год, мне было 22. Та самая бабушка, которая плохо слышала. Она меня учила есть все, что есть на тарелке: «Пешка, ешь». Вот она умерла, и я был в нервном расстройстве, бабушка была очень такая для меня близкая. Когда мы приехали из Барнаула, она еще попала в больницу. У нас подвал был в доме, и там что-то хранили. Он был открыт, и она туда упала и сломала ногу. Я ее тогда вытащил, и отправил в больницу. Эта бабушка была для меня очень близким человеком. И когда она умерла, это было своего рода напряжение. Светлана Александровна жила на Щерепихе, это деревня на берегу Москва-реки, напротив Филей. Там у них был дом. Этот дом был типа барака. Я не знаю, откуда он взялся. Но это был хороший большой дом, все в нем было, и печка была. Там жили еще две семьи. Коридорная была система. Но, тем не менее, у нее были очень интересные родители, особенно папа. Он был добрейший человек, добрый-добрый. Александр Иванович его звали, милейший человек. Тоже много интересного обо всем рассказывал, но не все рассказывал, что мог, об этом своем семействе. А потом мне рассказал больше его брат Яков Иванович. А мама была учительницей. Тоже добрая, прекрасно готовила, и очень хорошо ко мне относилась, и кормила меня всегда очень хорошо. Елена Иннокентьевна ее звали. Может быть, она немножко строгая была. Поэтому она своих детей немножко поругивала и заставляла вести себя хорошо даже во взрослом состоянии. Была Светлана, и у нее брат был Саша, Сан Саныч. Тоже был любопытный человек. Он воевал, был на Балтийском флоте минным тральщиком. Это ужасная профессия, потому что у них были небольшие такие суда – катера, которые вылавливали бомбы морские, мины. И почти все они погибали. Но он выжил на войне. Его фото однажды напечатали в газете: он с миной, которую они достали и разминировали. Вот он был хороший человек, очень хороший человек. Он относился к Светлане критически. Когда уже свадьба была, он и в этот день он говорил: «Яся, что ты делаешь! На ком ты женишься! Подумай. Не делай этой глупости. Я тебе говорю». Он очень упорно мне говорил, видимо, она ему досадила ехидством своим. Александр Александрович – брат старший, она младшая. И у них огромное количество родственников в семье: в Курске и в Москве были родственники – и по всей России. Разные очень приятные среди них были люди из разных сфер. А Светлана Александровна, конечно, занималась, учила, зубрила все и была большой отличницей. Она поступила в аспирантуру позже меня, я поступил в 48-м году, а она только в 50-м окончила университет. Мы фактически познакомились толком в 50-м – в 51-м годах. А поженились в 52-м году на Красную горку. Это было, если я не ошибаюсь, 26 апреля. Официальная свадьба была. А зарегистрировались мы без свадьбы 25 числа. Это было в ЗАГСе на площади Восстания, рядом с кинотеатром «Баррикада». Это был кинотеатр очень близкий, потому что я с детства ходил туда смотреть фильмы всякие разные. Свадьба - это было тоже особое мероприятие. Светлана позвала всех своих приятелей, у нее огромное количество было приятелей со всех факультетов: с филологического, с химического, с юридического – каких только у нее не было! И подруги были. Собственно реально близкой была подруга Тамара Аслангиреевна – тоже очень ехидная женщина, полуосетинка, полурусская. И соответственно мы 26 стали отмечать эту свадьбу. Ну, я никак не мог выбраться из дома, и уже время подходило к концу. И тут мы пошли, я не знаю – я там не был, но они стали говорить, не сбежал ли я. И когда я шел к себе на свадьбу, мне попался, естественно, Сашка – брат. Он сказал: «Ты что же, все-таки пришел? Что ж ты, дурак, не сбежал!» ну, тем не менее, он пил и веселился вполне. И, в конце концов, эта свадьба произошла. Было тепло уже и некоторые пошли купаться на Москва-реку. В общем, это продолжалось очень долго. А до этого, когда мы расписались, все было очень чинно. Мы пошли, значит, там была такая «Деревяга» - павильон деревянный, где продают вино алкоголикам, и они выпивают по рюмочке. Мы там купили портвейн «Юмалак», узбекский портвейн. Выпили по поводу регистрации брака. Это все можно проверить. У меня в паспорте отмечена эта дата.

Светлана была тогда аспиранткой, а я уже работал. Работал я тогда в издательстве иностранной литературы, ездил из дома на трамвае. Я жил ведь в Кабанихином переулке. Оттуда я шел дворами до трамвая, доезжал до Белорусского вокзала. А там ходил пятый трамвай, который привозил меня к Новоалексеевской улице на Проспекте Мира. И там я пешком шел в издательство, оно помещалось на этой улице, близко к железной дороге. Там была редакция художественной литературы, где я был научным редактором. Это была первая моя работа. Я начал работать 29 октября 51-го года, в день рождения. Я еще не был отчислен из аспирантуры.

Девичья фамилия жены – Ширмаева. Она так и носит девичью фамилию, мою она фамилию не взяла. Да я и не настаивал, и мы не собирались этого делать. Это не имеет смысла, потому что мы же работали в близких отраслях, в литературе, литературоведении. Это глупая очень ситуация. И так знают, что муж и жена, еще одна фамилия, только неприятности. И вот я пошел работать. Редактировал книги разные, и у меня были очень интересные иногда работы. Например, я редактировал переводы Кашкина. Иван Александрович Кашкин переводил Хемингуэя. В этом случае он переводил книгу Ллойда Брауна «Железный ворон». О негре, которого посадили в тюрьму. Он очень интересный переводчик был. Чтобы переводить точно, он составлял модель того, что происходило там, и язык, разговор был подчинен той обстановке, которую он создавал на основе очень внимательного изучения текста. Он был и остается лучшим переводчиком с английского языка, на мой взгляд. Есть, конечно, переводы Корнея Чуковского, его брата, и его сына Николая Корнеевича Чуковского, но он был блестящим переводчиком. И был еще другой переводчик Виктор Федорович Кельин – переводчик с испанского. Очень интересный человек. Он знал Испанию, был там даже во время войны. Рассказывал сплетни про Кольцова, которого после возвращения из Испании посадили. У него была своя версия по этому поводу. Там было достаточно интересно. Версия у него была такая, что, когда тот ехал через Чехословакию, то встретился там с какими-то немцами, и, будто, они его завербовали. Это, конечно, ерунда. Что касается Светланы Александровны, она окончила когда аспирантуру, пошла работать в академию наук, в институт славяноведения в этот самый, в котором до сих пор и работает. Там она стала заниматься историей чешской литературы – это ее профессия. Но, кроме того, она много делала переводов, работала как переводчик. На съездах, в ЦК она переводила. И много ездила с разными делегациями как переводчица. Поэтому она великолепно знала и знает чешский язык. И чехи часто говорили, что она просто чешка. У нее были хорошие способности к языку, она и сейчас говорит хорошо. А тогда учили язык не так, чтобы очень хорошо, на филологическом факультете. И в этом смысле она была очень талантливой. Но она и писала много и достаточно интересно, и переводила.

Девочек, с которыми я учился, я слишком хорошо знал. Им нужно было помогать. Учил русскому языку некоторых. А вот здесь, на филологическом факультете, было дело очень серьезное. Светлана Александровна висела там на доске почета. Выдающийся комсорг! Или выдающийся комсомольский руководитель, что ли, я не знаю. Висела на доске, очень симпатично, кстати, выглядела. А потом у нас было комсомольское собрание, и был скандал. Ее хотел Бочаров, ее друг большой. Бочаров – это наш хороший знакомый, тогда он учился тоже со Светланой на одном курсе филфака. Он был секретарем сначала курсового бюро, а потом факультетского. И он очень хотел, чтобы Светлану избрали вместо него секретарем комсомольского бюро. И вот стали избирать, а ее не избрали. И было очень это обидно и жалко. Несправедливо. А не избрали из зависти, что хорошо учится, все у нее в порядке. С другой стороны, она ни в каких компаниях особых не состояла и была очень остра на язык, ехидна. Таких не очень любят, языкастых, я думаю, поэтому. И она очень не любила всяких таких людей, которые, с ее точки зрения, недобросовестны. Ну, например, любили подсказки, списывать, что-то там еще. Она занималась очень усердно и упорно. Считай, как в школе ботаник. Кто к ботанику хорошо относится? Директор школы и классный руководитель. Так и она. И страдала исключительно за честность и открытость своего взгляда. Как говорят иногда, правда хуже всякой клеветы. Или правда глаза колет. Есть масса русских поговорок, которые утверждают, что есть великий смысл в том, чтобы не быть таким уж пунктуальным. Она была пунктуальной и всяческих этих не любила, хотя и над ними не то, чтобы измывалась, но относилась к ним очень критически. Первый раз я ее увидел на доске почета. А я уже был аспирантом, но это не значит, что она была моложе меня. Она была старше меня, и до сих пор  старше, вот  ведь в чем вопрос. А познакомились мы с ней где-то на собрании. У нас были аспирантские, комсомольские собрания. Там мы были. Потом ее-то и не избрали в комсомольскую эту организацию аспирантов. Там познакомились. Разговаривали с ней. У нее очень интересная тема была по чешской литературе. Я тоже стал учить чешский. Она меня учила чешскому языку, очень забавно. Общение началось с того, что мы разговаривали, а потом всякая общественная работа. И вот она меня учила чешскому языку, а ее пытался английскому. Конечно, дело безнадежное, но что делать. Все-таки она знает английский, а я по-чешски кое-что понимаю. Это ей не нравится, что я понимаю по-чешски. Потом я учил ее английскому языку. Я занимался американской, конечно, литературой, а она занималась чешской. Это очень разные вещи. Но там были и интересные моменты. Я познакомился с таким чешским поэтом, как Гавличек Боровски. Это поэт очень интересный, он жил в Москве в 30-е годы, и дома у Погодина работал учителем, детей учил. Профессор Московского университета Погодин был историком литературы. Он был известным литератором. И этот чешский поэт у него в доме был учителем. Тогда вообще было принято дома учить. Ну, вот и он там был у него учителем, наверное, немецкого языка, я думаю. Поскольку все чехи любили немцев, и знали немецкий язык, и учили русских немецкому языку. Это хорошо. А он такой был сатирик и высмеивал русскую церковь очень безобразным образом. У него было стихотворение, песня о святом Владимире. Там, где он говорит, что в русской церкви поклонов много. И эти поклоны еще и полезны, потому что излечивают от геморроя, говоря прозаическим языком. А он там это все поэтически изобразил. Вообще интересно. И чехи меня очень заинтересовали, а Светлана была живой очень человек и ехидный. А ехидные, они всегда интересные такие. Но меня это не пугало.

Англичане сказали мне, что, чтобы хорошо знать английский, надо слушать радио на английском языке. А в это время мой папа, дело в том, что он только что приехал из Германии. Отец работал в комитете стандартов, и его направили в Германию в 45-м году. Надели ему погоны подполковника и направили туда, но не воевать, а собирать техническую документацию о развитии техники в Германии. И он там был год почти в Германии, собирал эту технику. А потом приехал, у меня есть, по-моему, где-то фотография отца в погонах, очень хорошо. Но он служил ведь и в царской армии, и в красной армии служил, он был ранен. И это тоже очень интересная история. Я хотел бы сказать, что ухудшились отношения в 46-м году, когда нужно было заключить мирный договор – война-то закончилась, японцев разгромили. И как раз я закончил сдавать экзамены, когда был день победы над Японией. И для меня был большой праздник, потому что я сдал экзамены на аттестат зрелости, получил аттестат зрелости, и японцев разгромили. Ну, и после этого были все время совещания в Москве министров иностранных дел четырех великих держав. Это был наш министр иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов, английский министр иностранных дел, французский министр иностранных дел и американский госсекретарь Маршал. Маршал тогда предложил план Маршала, план оказания помощи России. Вот, собственно, этот наш Звавич, он имел в виду, по-моему, Маршала. Мол, все будет: им банки будут, и ботинки будут. Но это не осуществилось, потому что не договорились. Как раз причиной недоговоренности, и одним из главных моментов, связанных с тем, что наши отношения ухудшились, произошел как раз в августе 45-го года, это взрыв американских бомб сначала в Хиросиме, а потом в Нагасаки. И Сталин решил, что американцы хотят завоевать Советский Союз, и нужно Советскому Союзу приобрести эту бомбу. И вот началась гонка вооружений, она шла под лозунгом борьбы за мир против наноамериканского влияния. Но фактически это испортило отношения. Сейчас можно по этому поводу спорить, но этот спор продолжается и сегодня. Но тогда отношения испортились.

Была девочка, которую я репетировал. Она занималась со мной русским языком, и я целый год ее учил грамматике. У нас были учебники. Бархударов – там такой учебник был. Я тогда был на подготовительном отделении и еще не кончил среднюю школу. Я ее учил, и она сдала на «отлично» вступительный экзамен. Я репетиторством занимался, но денег я не брал. Эта девочка занималась английским языком у моей преподавательницы Любови Александровны Горышник, и она мне сказала: «Ясь, ты позанимайся с ней языком, и будет тебе очень это полезно и хорошо». Ну, хорошо, и я занимался в доме, кстати, у Любовь Александровны. А девочка выучилась, окончила ин.яз одновременно со мной в 47-м году. Благодаря этой истории, я довольно хорошо знаю правила. И когда нужно проверять сочинения, я могу проверять.

Из ин.яза посылали в 46-м году, в 45-м году людей в Америку на стажировку. И была одна преподавательница у нас такая, Персшвейн у нее  фамилия была. И она сказала: «Ну, Ясен Николаевич, вы поедете. Будете выступать в Гайд парке». В Гайд парке я не выступал, но лекции читал в Англии довольно скоро после этого. Но отношения тогда испортились, мир пошел по другому пути, было много возможностей этого не делать. Мы не могли найти людей, которые способны были проводить такую внешнюю политику, которая учитывала бы интересы России прежде всего, но не обязательно делала бы нас врагами всего человечества и мира. Конечно, американцы пытались использовать преимущество, связанное с атомной бомбой, но все-таки они не бросили атомную бомбу в самый такой тяжелый момент для них, когда в Корее была война. И там наши войска помогали корейцам северным. Я об этом узнал совершенно неожиданно от родственников, к нам приехал вдруг человек, папин родственник, который считался пропавшим без вести. Вдруг он объявился по пути из Индокитая в Пензу. Он говорил, что воевал танкистом в Индокитае. Или из Кореи он направлялся в Индокитай… И я тогда узнал, что наши войска тогда в Корее воевали, и вот тогда пошли эти анекдоты. Наших наземных войск тогда не было, только летчики. И тогда они говорили, что китайский летчик Лисицын сбил самолет американский. Обязательно это было делать или нет, трудно сказать. Но тем не менее, уже тогда фактически шаги с нашей стороны были. Нужно для этого работать в архивах спокойно, без большой идеалогизации, не принимая ничью сторону, просто смотреть, как реально все выглядело. Трудно отвлечься от реальности…