Y.N. Zassoursky online

Мы поехали в свадебное путешествие в Ужгород, в Закарпатье, было очень интересно. В 53-м году мы поехали осенью. Но первая наша поездка была в 51-м году в Ригу, там жили в университетском доме отдыха на берегу моря. Деревянный дом, в комнате жили пять-шесть-семь человек. Но было очень весело. Хорошо кормили. И мне давали лишний суп, я был тогда очень худой. И вот мы гуляли, тогда взморье было совсем другим. Там была деревня, и на каждом углу стояли «алусы». «Алус» по-латышски – это пиво. Пивные. И там продавали еще такой напиток, который называется «портр» - то ли квас, то ли пиво, но пенится очень сильно. Там был извозчик, он нас возил. Еще многое оставалось от старой Латвии. Сколько угодно было могил немецких на кладбище. И сорги – люди, которые воевали против советской власти – там еще действовали. Это было в 51-м году. Это была первая поездка в Прибалтику. Мне тогда предложили новую работу в «Правде», но нам дали путевку в Ригу. И я поэтому не мог начать в «Правде» работать. И мы поехали в Ригу. Все там было живо и весело. Веселое общество было там. И Светлана меня учила плавать. Это было интересное дело, потому что я не умел плавать. И она надо мной издевалась, смеялась, потому что плавала с детства, хотя и неправильно. Потому что в ее семье все плавали. Ее дед был такой толстый, что он просто всплывал, не мог утонуть. Александр Иванович тоже был тучный и плавал прекрасно. А я не умел плавать. И она пыталась меня научить и говорила: «Вот, ты доплыви до той дюны». Дюна – такая выемка, там глубоко, а дальше мелко. Я и доплывал, а как обратно? Я плыть не умею. Как-то я с трудом выкарабкался все-таки из этого. Но не научился там плавать. Это было забавно. А так мы посмотрели город, это был необычный город, западный. Был там универмаг «Универсалс Мейхалс». Туда мы ходили – и он тоже был непохож на наши магазины. В этом смысле мир был другой. Друзей у нас там местных не было, но мы гуляли и жили очень хорошо. Вот. И потом вернулись в Москву. А после свадьбы мы ездили осенью в Ужгород. И из Ужгорода объехали все Закарпатье. И тогда мы были в Ясенях. Мы со Светланой там ездили, жили в палатках иногда, иногда в каких-то помещениях. Это был не самый комфортный туризм. Тогда, конечно, мы этого не понимали. Место тоже было очень интересное. Мы приехали в Ужгород, а там улицы были все усыпаны сливами. И упавшими сливами все было усеяно. Писали в магазинах надписи на венгерском языке. Говорили и по-русски, но в основном по-венгерски. Мы ездили в горы, на гору Уйрун поднимались. Очень красиво. Места изумительные там были, дикие. Мы проезжали, были в Солотвине. Там соляные копи, мы спускались туда. И освещены они были так, что поразительный эффект возникал от кристаллов соли. Потом ездили еще в один город венгерский, Мукачево, там ходили в монастырь женский. Купили вина, вино называлось «Променисте», что означает «лучистое». Монастырей в России было мало. И потом уже мы поехали в Ясеня. Очень много интересного видели, когда ехали из Берегова, там у меня зубы заболели ужасно. Мы ехали на грузовике, покрытом брезентом. И я лечил зуб тем, что вылез из-под брезента и подставил щеку под холодный дождь. Ничего не помогло. И потом, когда мы приехали, коновал, какой-то молодой врач мне что-то там сделал. Потом в Ясеня приехали, там было имение венгерского диктатора. А потом, что интересно, когда мы собрались идти в город, нам сказали, что там идут эти самые бандеровцы. И потом мы на поезде поехали во Львов – изумительный тоже город, большой и тоже такого западного склада. Интересный город. Потом приехали в Москву. Как вы видите, мы ездили в те места, которые были на Западе. Для нас это было путешествие очень важное, все равно это было путешествие из Советского Союза. Это был другой мир. А потом, в 56-м, Светлана уже начала выезжать в Чехию. Сыну тогда было три года. Это было время бурного развития, все изменялось, герои, которые раньше были, тоже изменялись. И масса была всяких скандалов.

И, главное, рос Иван. Ваня наш ездил иногда к бабушке в Кабанихин переулок. Там воспитывался. Оттуда звонил по телефону. Звонила Хасиня, а он говорил: «А я выучил новые слова здесь». «Какие же ты выучил слова?» «А вот такие: «Фуй, щука». Ну, насчет «фуй» все ясно, а насчет щуки. Юрий Иванович Кретов когда приходил в гости, говорил: «Ваня, скажи «собака». «Щабака». А сука потому, что еще там у нас была собака Шельма – беспородная такая овчарка вроде Белки. Но Шельма, она точно была сука и бегала по дворам. Симпатичная тоже была собака. Тетка моя с ней занималась, там Ваня рос и занимался.

Потом Ваню решили определить в группу, чтоб он учил немецкий язык. Это было, когда ему было года три-четыре. Я не помню, как звали эту учительницу. Это была женщина в возрасте, но дети ее ни в грош не ставили. И не то, что «фуй» и «щука», они вообще ее не слушали. И она очень от этого страдала, хотя была очень прилежной. И даже на дачу к нам ездила. Но из этой группы ничего ровным счетом не получилось. А потом Ваня сам стал учиться в школе рядом с нами и уже больше никаких поползновений насчет английского или немецкого языка не было. Но мы с ним занимались.

А я защитил еще до этого диссертацию, в июне 51-го года, о Драйзере. Защитил досрочно, все было в порядке. Летом мы всегда жили на даче. Я всегда жил на даче до смерти папы. Но мы снимали дачу. Мы дачу начали строить чуть ли не в 58-м году, когда был первый ближневосточный кризис. А так мы снимали дачу в этой же Трубачеевке, такой там домик был небольшой. В 56-м году дача была уже частично построена. Это было во время фестиваля молодежи. Я сидел с Ваней, а Светлана Александровна занималась переводами. Причем, я один сидел. У нас в Москве была домработница – татарка, очень энергичная. Хасиня ее звали. Она очень за Ваней ухаживала, и не любила всякую грязь. У татар, как у евреев, нельзя есть из общей посуды. И вот она обычно уходила в пятницу, у них праздник, и приходила в субботу. А как-то раз Светлана Александровна пельмени сварила в ее кастрюле. Она сказала: «это грязная кастрюля, там была свинина». И выбросила эту кастрюлю или, не знаю, что она там с ней сделала. И не давала в обиду Ваню, говорила: «Уйдите отсюда. Наш чистый ребенок. Вы уходите грязные отсюда!» Это ее был такой девиз и лозунг. А мне приходилось ездить на дачу, а эта Хасиня сидела в Москве со Светланой. Звонили, меня искали и у Хасини спрашивали: «А придет сюда такой?» А она отвечала: «Как же! Ему рубаху надо сменить». Но я точно ездил каждый день на дачу и там был. И, кроме того, Ваньке же надо было возить еду. А в то время там еще ничего не было, домов-то было мало. Там дороги были через лес, лес был густой. Я на электричке ездил, прекрасно! Утром вставал рано, уезжал, приезжал, на фестивале был, участвовал. Там масса была иностранцев. Очень интересный был фестиваль. Но тогда Светлана уже работала и что-то делала на фестивале. А на работу она вышла уже в 57-м году. Она быстро вышла, сначала мама ее Елена Иннокентьевна немножко помогала с Иваном. Но потом Наталья родилась у брата, она с ней должна была заниматься. Но они с Натальей вместе росли и очень близкие друзья до сих пор. А я в это время должен был заниматься редактированием книг разных.

Там были интересные книги. Редактирование было очень своеобразное. Скажем, я должен был редактировать стихи Гильена, кубинского поэта. Его перевел Эренбург, частично написал предисловие, прислал нам в издательство и написал: «Верните мне его, не трогайте его, пожалуйста. Я проверю, чтоб все запятые и точки остались». Это было так довольно забавно. Тем не менее, когда издавали Гильена дальше, попало это к главному редактору. Он прочитал стихотворение о Сталине Гильена. А в этом стихотворении Гильен написал примерно так: «оставь мне острый клюв твой, тукан». Это небольшая такая птичка, которая очень ценится на Кубе за свой большой и острый клюв. Вот меня вызывает главный редактор Павел Александрович Вишняков и говорит: «Вы что там делаете! Сталина сравниваете с воробьем. Что это такое? Исправьте немедленно!» Я говорю: «Как исправить, это же написан Гильен, и исправлять?». Хорошо. И я исправил, и написал вместо «тукан» «орлан». Орлан – это орел. Ну, я когда исправил, и говорю: «Павел Александрович, только вы помните, что орел, в отличие от тукана, питается падалью». Он сказал: «Иди вон отсюда!» Ну, это так вот и вышло. Заменили тукана на орлана. Смысл изменился, но в пользу тех, кто плохо к Сталину относился. А так было интересно работать, но, когда мне предложили работать в университете, я подумал, что это интереснее, больше свободного времени, и я могу писать и работать больше. То есть заниматься тем, чем я хочу заниматься. Все. Я оказался в университете и там пережил многие такие времена, тоже связанные с двадцатым съездом и со всеми этими событиями.

А потом, в 53-м году, Светлана уже ждала ребенка, Ивана нашего. Жили мы тогда там же, в Кабанихином переулке. Одна комната была, мы жили там со Светланой. И жили там же папа и мама. Но они уходили к бабушке, в дедову комнату. Там жили еще моя тетя Маруся, тетя Тоня, еще Майка – моя двоюродная сестра. Было очень много людей. Мы жили так до 54-го года, до того момента, пока не построили Московский университет, частично, первую часть. И ему построили Дом преподавателя на Ломоносовском проспекте, там были квартиры для преподавателей. И мне как молодому преподавателю дали квартиру. Это был дом номер четырнадцать. Вот там мы поселились, и родился Иван. Но рождению Ивана предшествовали всякие очень тяжелые события. Во-первых, у папы произошел какой-то приступ. Потом оказалось, что это аппендицит, ему вырезали аппендицит. Это было в декабре – январе 53-го года. А в марте 53-го года умер Сталин. Это было такое важное событие. А Светлана в это время была в больнице. Были опасения по поводу Ивана, и она была на сохранении. И вот соответственно, мы переписывались тогда всячески, обсуждали проблему со Сталиным. Когда он умер, мы все, конечно, были потрясены. Но я-то не пошел на его похороны. Мне неинтересно это было. А мой приятель повел меня, в конце концов, на эти похороны. Мы дошли до Трубной, а там были всякие безобразия. Толпы собрались провожать Сталина, и была давка, потому что все организовано было безобразно. И много людей очень погибло. Но мы остановились перед Трубной площадью и не попали к вождю. А наша сотрудница, которая училась со Светланой в одной группе, Нина Елкина попала. Она живет, кстати, в соседнем доме рядом с нами. Вот она попала и еле вышла оттуда. И мы с Михаилом Васильевичем Игнатовым, который недавно скончался, это обсуждали. В-общем это бы тяжелое достаточно время для России. Сталин умер, и все изменилось очень сильно. Не до конца, но сильно изменилось, потому что если хотя бы официально считалось, что Сталин – это всегда был культ, то после его смерти вышли наружу всякие реальные дела, связанные с репрессиями. Хрущев об этом заявил, и это произвело очень сильное впечатление на всех. И, конечно, люди разделились на тех, кто верил, и кто не верил Сталину. Я-то, конечно, не очень верил, потому что мой отец всегда с большим к нему подозрением относился и говорил, что этот усач, он плохой человек. И, кроме того, когда я был маленький и жил в Кабанихином, я спалю, а в комнате взрослые разговаривают. Но естественно, я слышу, но не все понимаю. И вот пришел пепин приятель, который его рекомендовал в партию в 20-е годы. Он был арестован и прошел через так называемый конвейер. Конвейер – это такие пытки, когда от одного к другому передавали, следователи издевались, как могли. И вот он прошел и ничего не подписал. И его освободили, реабилитировали, и он рассказывал об этом. Это ужасная история была! Вот, отец к Сталину относился очень критически, и это всегда было известно. Так что у нас в доме Сталина не восхвалял никто, и портретов Сталина не было. У нас был бюст Ленина, который мама, по-моему, купила после смерти Ленина. Это было на самом деле. Но я считаю, что это совсем другое дело. Ленин был в 24-м году. Когда он умер, после революции. Революция – этот особое дело. Там, конечно, всякие перегибы и все прочее, они были, но это было не то же самое, что делал Сталин. Эти все вопросы возникали, когда родился мой сын.

Он появился на свет 22 августа. Он родился, и мы были этим очень озабочены, потому что дитя, и за ним надо ухаживать, его надо выращивать. Покупали коляску. Приходили наши друзья аспиранты смотреть. Приходили. Пугали. Пришел такой Сугинов Константин Валерьянович, муж Инны Ивановны Ванниковой, стал с Ваней играть, тот стал кричать, и это запомнилось очень. Гуляли с ним, в коляске его возили. И я тоже возил.

У меня новая работа была тогда. Я был заместителем декана по заочному отделению. Из художественной литературы я ушел в 53-м (54-м) году. Я ушел из литературы, чтобы работать на факультете журналистики. Они меня позвали читать зарубежную журналистику, и я согласился, потому что я считал, что лучше мне быть преподавателем, чем редактором. Я до сих пор думаю, что это лучше. Я не преподавал зарубежную журналистику, я преподавал историю зарубежной литературы американской и зарубежной журналистики. Помогали ли нам родители? Но как они могли нам помогать? Мама работала заместителем директора издательства иняза, она своими делами занималась, Папа работал в Комитете стандартов. Он приезжал и уезжал, неизвестно когда ночевал, работал там днем и ночью – такой был стиль работы. И как раз, какие там были помощи от них. Нет, никакой помощи от них не было. Поэтому мы наняли няньку, нянька была. Разные были няньки. У Светланы Александровны была нянька Нюрка – такая лихая женщина немножко с блатным уклоном, но очень верная и преданная. Это особая история, и Светлана Александровна сама ее как-нибудь расскажет. А Ванечка рос. Потом мы переехали на Ломоносовский проспект. Там уже было, общество, с которым Светлана Александровна была связана. Гуляла с ребенком, там и другие гуляли. Вот она и писала диссертацию одновременно. Диссертация была по чешской поэзии, по творчеству поэта чешского Станислава Косткиной. Написала диссертацию и защитила ее.

У мамы Светланы, моей жены, было несколько сестер, и мы к ним ездили в гости. И вот в Москве жила сестра Екатерина Иннокентьевна – сестра Елены Иннокентьевны. Ее попросту звали тетей Катей. Она была специалистом по ветеринарному делу. Лечила всяких зверей: собак, кошек. Но в основном - лошадей. Она была ветеринарный врач и преподавала в институте ветеринарном или по мясной промышленности, где много этого скота всякого. Очень остроумная была женщина, веселая. А ее муж Валентин Павлович, тоже очень веселый человек, играл, по-моему, на баяне. Он тоже любил очень лошадей и был главный ветеринарный врач ипподрома московского. И с ним я ходил на ипподром. Там он научил меня различать лошадей, я даже делал ставки, но всегда, в конце концов, проигрывал. Работникам ипподрома было запрещено ставки делать, он этого закона не нарушал и сам не играл. И мне советов не давал. А чего там давать – они не помогут. Там решали все закулисные сделки. Эти жокеи, наездники, и вот эти самые, в качалках которые ездят, они все сговаривались. И когда лошади перед заездом проезжают, смотр такой, любители засекают секунды, какие они показывают сначала. И ставят на самую резвую. А они договариваются, какая лошадь придет первой. И если кто-то сумеет узнать, как они договорились, он может выиграть. А так выиграть почти невозможно. Ну, конечно, бывают такие бега и скачки, где ничего не сделаешь, потому что там большие призы, и престижные очень. Там невыгодно договариваться, да и опасно это. И там все-таки самый большой интерес – выиграть. А выиграть, договорившись, – это всегда ненадежно. Лошади очень красивые, бегают красиво, и скачут, и возят эту коляску – качалку. Тоже очень красиво.

А сам я за всю жизнь ездил только один раз верхом. Был случай такой. Когда открыли московское метро. Дед мой и бабушка меня тогда взяли. Но бабушка не пошла тогда, она отпустила меня со своей сестрой. И вот мы втроем с сестрой бабушкиной были. Потом я остался в вагоне. Я кричал, шумел, что они меня бросили в метро. Вышел на следующей станции, потом меня «опознали». И они, чтоб меня успокоить, купили мне билет на пони, и я сел верхом на лошадь в возрасте шести лет примерно. И был очень горд – проехал по Новинскому бульвару. Тогда там были небольшие дома, и был, как на Елисейских полях, сквер вдоль всего Садового кольца. И только по краям сбоку были проезжие части, по которым ходили трамваи. Главный трамвай, который ходил по кольцу, назывался «Б». Он объезжал все Садовое кольцо. Можно было на него сесть и проехать. Но нельзя было на одном билете проехать, потому что тогда билеты продавали на количество остановок. Поэтому все равно надо было платить за все остановки отдельно.