Y.N. Zassoursky online

А я защитил еще до этого диссертацию, в июне 51-го года, о Драйзере. Защитил досрочно, все было в порядке. Летом мы всегда жили на даче. Я всегда жил на даче до смерти папы. Но мы снимали дачу. Мы дачу начали строить чуть ли не в 58-м году, когда был первый ближневосточный кризис. А так мы снимали дачу в этой же Трубачеевке, такой там домик был небольшой. В 56-м году дача была уже частично построена. Это было во время фестиваля молодежи. Я сидел с Ваней, а Светлана Александровна занималась переводами. Причем, я один сидел. У нас в Москве была домработница – татарка, очень энергичная. Хасиня ее звали. Она очень за Ваней ухаживала, и не любила всякую грязь. У татар, как у евреев, нельзя есть из общей посуды. И вот она обычно уходила в пятницу, у них праздник, и приходила в субботу. А как-то раз Светлана Александровна пельмени сварила в ее кастрюле. Она сказала: «это грязная кастрюля, там была свинина». И выбросила эту кастрюлю или, не знаю, что она там с ней сделала. И не давала в обиду Ваню, говорила: «Уйдите отсюда. Наш чистый ребенок. Вы уходите грязные отсюда!» Это ее был такой девиз и лозунг. А мне приходилось ездить на дачу, а эта Хасиня сидела в Москве со Светланой. Звонили, меня искали и у Хасини спрашивали: «А придет сюда такой?» А она отвечала: «Как же! Ему рубаху надо сменить». Но я точно ездил каждый день на дачу и там был. И, кроме того, Ваньке же надо было возить еду. А в то время там еще ничего не было, домов-то было мало. Там дороги были через лес, лес был густой. Я на электричке ездил, прекрасно! Утром вставал рано, уезжал, приезжал, на фестивале был, участвовал. Там масса была иностранцев. Очень интересный был фестиваль. Но тогда Светлана уже работала и что-то делала на фестивале. А на работу она вышла уже в 57-м году. Она быстро вышла, сначала мама ее Елена Иннокентьевна немножко помогала с Иваном. Но потом Наталья родилась у брата, она с ней должна была заниматься. Но они с Натальей вместе росли и очень близкие друзья до сих пор. А я в это время должен был заниматься редактированием книг разных.

Там были интересные книги. Редактирование было очень своеобразное. Скажем, я должен был редактировать стихи Гильена, кубинского поэта. Его перевел Эренбург, частично написал предисловие, прислал нам в издательство и написал: «Верните мне его, не трогайте его, пожалуйста. Я проверю, чтоб все запятые и точки остались». Это было так довольно забавно. Тем не менее, когда издавали Гильена дальше, попало это к главному редактору. Он прочитал стихотворение о Сталине Гильена. А в этом стихотворении Гильен написал примерно так: «оставь мне острый клюв твой, тукан». Это небольшая такая птичка, которая очень ценится на Кубе за свой большой и острый клюв. Вот меня вызывает главный редактор Павел Александрович Вишняков и говорит: «Вы что там делаете! Сталина сравниваете с воробьем. Что это такое? Исправьте немедленно!» Я говорю: «Как исправить, это же написан Гильен, и исправлять?». Хорошо. И я исправил, и написал вместо «тукан» «орлан». Орлан – это орел. Ну, я когда исправил, и говорю: «Павел Александрович, только вы помните, что орел, в отличие от тукана, питается падалью». Он сказал: «Иди вон отсюда!» Ну, это так вот и вышло. Заменили тукана на орлана. Смысл изменился, но в пользу тех, кто плохо к Сталину относился. А так было интересно работать, но, когда мне предложили работать в университете, я подумал, что это интереснее, больше свободного времени, и я могу писать и работать больше. То есть заниматься тем, чем я хочу заниматься. Все. Я оказался в университете и там пережил многие такие времена, тоже связанные с двадцатым съездом и со всеми этими событиями.

А потом, в 53-м году, Светлана уже ждала ребенка, Ивана нашего. Жили мы тогда там же, в Кабанихином переулке. Одна комната была, мы жили там со Светланой. И жили там же папа и мама. Но они уходили к бабушке, в дедову комнату. Там жили еще моя тетя Маруся, тетя Тоня, еще Майка – моя двоюродная сестра. Было очень много людей. Мы жили так до 54-го года, до того момента, пока не построили Московский университет, частично, первую часть. И ему построили Дом преподавателя на Ломоносовском проспекте, там были квартиры для преподавателей. И мне как молодому преподавателю дали квартиру. Это был дом номер четырнадцать. Вот там мы поселились, и родился Иван. Но рождению Ивана предшествовали всякие очень тяжелые события. Во-первых, у папы произошел какой-то приступ. Потом оказалось, что это аппендицит, ему вырезали аппендицит. Это было в декабре – январе 53-го года. А в марте 53-го года умер Сталин. Это было такое важное событие. А Светлана в это время была в больнице. Были опасения по поводу Ивана, и она была на сохранении. И вот соответственно, мы переписывались тогда всячески, обсуждали проблему со Сталиным. Когда он умер, мы все, конечно, были потрясены. Но я-то не пошел на его похороны. Мне неинтересно это было. А мой приятель повел меня, в конце концов, на эти похороны. Мы дошли до Трубной, а там были всякие безобразия. Толпы собрались провожать Сталина, и была давка, потому что все организовано было безобразно. И много людей очень погибло. Но мы остановились перед Трубной площадью и не попали к вождю. А наша сотрудница, которая училась со Светланой в одной группе, Нина Елкина попала. Она живет, кстати, в соседнем доме рядом с нами. Вот она попала и еле вышла оттуда. И мы с Михаилом Васильевичем Игнатовым, который недавно скончался, это обсуждали. В-общем это бы тяжелое достаточно время для России. Сталин умер, и все изменилось очень сильно. Не до конца, но сильно изменилось, потому что если хотя бы официально считалось, что Сталин – это всегда был культ, то после его смерти вышли наружу всякие реальные дела, связанные с репрессиями. Хрущев об этом заявил, и это произвело очень сильное впечатление на всех. И, конечно, люди разделились на тех, кто верил, и кто не верил Сталину. Я-то, конечно, не очень верил, потому что мой отец всегда с большим к нему подозрением относился и говорил, что этот усач, он плохой человек. И, кроме того, когда я был маленький и жил в Кабанихином, я спалю, а в комнате взрослые разговаривают. Но естественно, я слышу, но не все понимаю. И вот пришел пепин приятель, который его рекомендовал в партию в 20-е годы. Он был арестован и прошел через так называемый конвейер. Конвейер – это такие пытки, когда от одного к другому передавали, следователи издевались, как могли. И вот он прошел и ничего не подписал. И его освободили, реабилитировали, и он рассказывал об этом. Это ужасная история была! Вот, отец к Сталину относился очень критически, и это всегда было известно. Так что у нас в доме Сталина не восхвалял никто, и портретов Сталина не было. У нас был бюст Ленина, который мама, по-моему, купила после смерти Ленина. Это было на самом деле. Но я считаю, что это совсем другое дело. Ленин был в 24-м году. Когда он умер, после революции. Революция – этот особое дело. Там, конечно, всякие перегибы и все прочее, они были, но это было не то же самое, что делал Сталин. Эти все вопросы возникали, когда родился мой сын.

Он появился на свет 22 августа. Он родился, и мы были этим очень озабочены, потому что дитя, и за ним надо ухаживать, его надо выращивать. Покупали коляску. Приходили наши друзья аспиранты смотреть. Приходили. Пугали. Пришел такой Сугинов Константин Валерьянович, муж Инны Ивановны Ванниковой, стал с Ваней играть, тот стал кричать, и это запомнилось очень. Гуляли с ним, в коляске его возили. И я тоже возил.

У меня новая работа была тогда. Я был заместителем декана по заочному отделению. Из художественной литературы я ушел в 53-м (54-м) году. Я ушел из литературы, чтобы работать на факультете журналистики. Они меня позвали читать зарубежную журналистику, и я согласился, потому что я считал, что лучше мне быть преподавателем, чем редактором. Я до сих пор думаю, что это лучше. Я не преподавал зарубежную журналистику, я преподавал историю зарубежной литературы американской и зарубежной журналистики. Помогали ли нам родители? Но как они могли нам помогать? Мама работала заместителем директора издательства иняза, она своими делами занималась, Папа работал в Комитете стандартов. Он приезжал и уезжал, неизвестно когда ночевал, работал там днем и ночью – такой был стиль работы. И как раз, какие там были помощи от них. Нет, никакой помощи от них не было. Поэтому мы наняли няньку, нянька была. Разные были няньки. У Светланы Александровны была нянька Нюрка – такая лихая женщина немножко с блатным уклоном, но очень верная и преданная. Это особая история, и Светлана Александровна сама ее как-нибудь расскажет. А Ванечка рос. Потом мы переехали на Ломоносовский проспект. Там уже было, общество, с которым Светлана Александровна была связана. Гуляла с ребенком, там и другие гуляли. Вот она и писала диссертацию одновременно. Диссертация была по чешской поэзии, по творчеству поэта чешского Станислава Косткиной. Написала диссертацию и защитила ее.

У мамы Светланы, моей жены, было несколько сестер, и мы к ним ездили в гости. И вот в Москве жила сестра Екатерина Иннокентьевна – сестра Елены Иннокентьевны. Ее попросту звали тетей Катей. Она была специалистом по ветеринарному делу. Лечила всяких зверей: собак, кошек. Но в основном - лошадей. Она была ветеринарный врач и преподавала в институте ветеринарном или по мясной промышленности, где много этого скота всякого. Очень остроумная была женщина, веселая. А ее муж Валентин Павлович, тоже очень веселый человек, играл, по-моему, на баяне. Он тоже любил очень лошадей и был главный ветеринарный врач ипподрома московского. И с ним я ходил на ипподром. Там он научил меня различать лошадей, я даже делал ставки, но всегда, в конце концов, проигрывал. Работникам ипподрома было запрещено ставки делать, он этого закона не нарушал и сам не играл. И мне советов не давал. А чего там давать – они не помогут. Там решали все закулисные сделки. Эти жокеи, наездники, и вот эти самые, в качалках которые ездят, они все сговаривались. И когда лошади перед заездом проезжают, смотр такой, любители засекают секунды, какие они показывают сначала. И ставят на самую резвую. А они договариваются, какая лошадь придет первой. И если кто-то сумеет узнать, как они договорились, он может выиграть. А так выиграть почти невозможно. Ну, конечно, бывают такие бега и скачки, где ничего не сделаешь, потому что там большие призы, и престижные очень. Там невыгодно договариваться, да и опасно это. И там все-таки самый большой интерес – выиграть. А выиграть, договорившись, – это всегда ненадежно. Лошади очень красивые, бегают красиво, и скачут, и возят эту коляску – качалку. Тоже очень красиво.

А сам я за всю жизнь ездил только один раз верхом. Был случай такой. Когда открыли московское метро. Дед мой и бабушка меня тогда взяли. Но бабушка не пошла тогда, она отпустила меня со своей сестрой. И вот мы втроем с сестрой бабушкиной были. Потом я остался в вагоне. Я кричал, шумел, что они меня бросили в метро. Вышел на следующей станции, потом меня «опознали». И они, чтоб меня успокоить, купили мне билет на пони, и я сел верхом на лошадь в возрасте шести лет примерно. И был очень горд – проехал по Новинскому бульвару. Тогда там были небольшие дома, и был, как на Елисейских полях, сквер вдоль всего Садового кольца. И только по краям сбоку были проезжие части, по которым ходили трамваи. Главный трамвай, который ходил по кольцу, назывался «Б». Он объезжал все Садовое кольцо. Можно было на него сесть и проехать. Но нельзя было на одном билете проехать, потому что тогда билеты продавали на количество остановок. Поэтому все равно надо было платить за все остановки отдельно.

А вообще я познакомился со Светланой после того, как произошло несчастье, умерла моя бабушка. Это был 51-й год, мне было 22. Та самая бабушка, которая плохо слышала. Она меня учила есть все, что есть на тарелке: «Пешка, ешь». Вот она умерла, и я был в нервном расстройстве, бабушка была очень такая для меня близкая. Когда мы приехали из Барнаула, она еще попала в больницу. У нас подвал был в доме, и там что-то хранили. Он был открыт, и она туда упала и сломала ногу. Я ее тогда вытащил, и отправил в больницу. Эта бабушка была для меня очень близким человеком. И когда она умерла, это было своего рода напряжение. Светлана Александровна жила на Щерепихе, это деревня на берегу Москва-реки, напротив Филей. Там у них был дом. Этот дом был типа барака. Я не знаю, откуда он взялся. Но это был хороший большой дом, все в нем было, и печка была. Там жили еще две семьи. Коридорная была система. Но, тем не менее, у нее были очень интересные родители, особенно папа. Он был добрейший человек, добрый-добрый. Александр Иванович его звали, милейший человек. Тоже много интересного обо всем рассказывал, но не все рассказывал, что мог, об этом своем семействе. А потом мне рассказал больше его брат Яков Иванович. А мама была учительницей. Тоже добрая, прекрасно готовила, и очень хорошо ко мне относилась, и кормила меня всегда очень хорошо. Елена Иннокентьевна ее звали. Может быть, она немножко строгая была. Поэтому она своих детей немножко поругивала и заставляла вести себя хорошо даже во взрослом состоянии. Была Светлана, и у нее брат был Саша, Сан Саныч. Тоже был любопытный человек. Он воевал, был на Балтийском флоте минным тральщиком. Это ужасная профессия, потому что у них были небольшие такие суда – катера, которые вылавливали бомбы морские, мины. И почти все они погибали. Но он выжил на войне. Его фото однажды напечатали в газете: он с миной, которую они достали и разминировали. Вот он был хороший человек, очень хороший человек. Он относился к Светлане критически. Когда уже свадьба была, он и в этот день он говорил: «Яся, что ты делаешь! На ком ты женишься! Подумай. Не делай этой глупости. Я тебе говорю». Он очень упорно мне говорил, видимо, она ему досадила ехидством своим. Александр Александрович – брат старший, она младшая. И у них огромное количество родственников в семье: в Курске и в Москве были родственники – и по всей России. Разные очень приятные среди них были люди из разных сфер. А Светлана Александровна, конечно, занималась, учила, зубрила все и была большой отличницей. Она поступила в аспирантуру позже меня, я поступил в 48-м году, а она только в 50-м окончила университет. Мы фактически познакомились толком в 50-м – в 51-м годах. А поженились в 52-м году на Красную горку. Это было, если я не ошибаюсь, 26 апреля. Официальная свадьба была. А зарегистрировались мы без свадьбы 25 числа. Это было в ЗАГСе на площади Восстания, рядом с кинотеатром «Баррикада». Это был кинотеатр очень близкий, потому что я с детства ходил туда смотреть фильмы всякие разные. Свадьба - это было тоже особое мероприятие. Светлана позвала всех своих приятелей, у нее огромное количество было приятелей со всех факультетов: с филологического, с химического, с юридического – каких только у нее не было! И подруги были. Собственно реально близкой была подруга Тамара Аслангиреевна – тоже очень ехидная женщина, полуосетинка, полурусская. И соответственно мы 26 стали отмечать эту свадьбу. Ну, я никак не мог выбраться из дома, и уже время подходило к концу. И тут мы пошли, я не знаю – я там не был, но они стали говорить, не сбежал ли я. И когда я шел к себе на свадьбу, мне попался, естественно, Сашка – брат. Он сказал: «Ты что же, все-таки пришел? Что ж ты, дурак, не сбежал!» ну, тем не менее, он пил и веселился вполне. И, в конце концов, эта свадьба произошла. Было тепло уже и некоторые пошли купаться на Москва-реку. В общем, это продолжалось очень долго. А до этого, когда мы расписались, все было очень чинно. Мы пошли, значит, там была такая «Деревяга» - павильон деревянный, где продают вино алкоголикам, и они выпивают по рюмочке. Мы там купили портвейн «Юмалак», узбекский портвейн. Выпили по поводу регистрации брака. Это все можно проверить. У меня в паспорте отмечена эта дата.

Светлана была тогда аспиранткой, а я уже работал. Работал я тогда в издательстве иностранной литературы, ездил из дома на трамвае. Я жил ведь в Кабанихином переулке. Оттуда я шел дворами до трамвая, доезжал до Белорусского вокзала. А там ходил пятый трамвай, который привозил меня к Новоалексеевской улице на Проспекте Мира. И там я пешком шел в издательство, оно помещалось на этой улице, близко к железной дороге. Там была редакция художественной литературы, где я был научным редактором. Это была первая моя работа. Я начал работать 29 октября 51-го года, в день рождения. Я еще не был отчислен из аспирантуры.

Девичья фамилия жены – Ширмаева. Она так и носит девичью фамилию, мою она фамилию не взяла. Да я и не настаивал, и мы не собирались этого делать. Это не имеет смысла, потому что мы же работали в близких отраслях, в литературе, литературоведении. Это глупая очень ситуация. И так знают, что муж и жена, еще одна фамилия, только неприятности. И вот я пошел работать. Редактировал книги разные, и у меня были очень интересные иногда работы. Например, я редактировал переводы Кашкина. Иван Александрович Кашкин переводил Хемингуэя. В этом случае он переводил книгу Ллойда Брауна «Железный ворон». О негре, которого посадили в тюрьму. Он очень интересный переводчик был. Чтобы переводить точно, он составлял модель того, что происходило там, и язык, разговор был подчинен той обстановке, которую он создавал на основе очень внимательного изучения текста. Он был и остается лучшим переводчиком с английского языка, на мой взгляд. Есть, конечно, переводы Корнея Чуковского, его брата, и его сына Николая Корнеевича Чуковского, но он был блестящим переводчиком. И был еще другой переводчик Виктор Федорович Кельин – переводчик с испанского. Очень интересный человек. Он знал Испанию, был там даже во время войны. Рассказывал сплетни про Кольцова, которого после возвращения из Испании посадили. У него была своя версия по этому поводу. Там было достаточно интересно. Версия у него была такая, что, когда тот ехал через Чехословакию, то встретился там с какими-то немцами, и, будто, они его завербовали. Это, конечно, ерунда. Что касается Светланы Александровны, она окончила когда аспирантуру, пошла работать в академию наук, в институт славяноведения в этот самый, в котором до сих пор и работает. Там она стала заниматься историей чешской литературы – это ее профессия. Но, кроме того, она много делала переводов, работала как переводчик. На съездах, в ЦК она переводила. И много ездила с разными делегациями как переводчица. Поэтому она великолепно знала и знает чешский язык. И чехи часто говорили, что она просто чешка. У нее были хорошие способности к языку, она и сейчас говорит хорошо. А тогда учили язык не так, чтобы очень хорошо, на филологическом факультете. И в этом смысле она была очень талантливой. Но она и писала много и достаточно интересно, и переводила.

Девочек, с которыми я учился, я слишком хорошо знал. Им нужно было помогать. Учил русскому языку некоторых. А вот здесь, на филологическом факультете, было дело очень серьезное. Светлана Александровна висела там на доске почета. Выдающийся комсорг! Или выдающийся комсомольский руководитель, что ли, я не знаю. Висела на доске, очень симпатично, кстати, выглядела. А потом у нас было комсомольское собрание, и был скандал. Ее хотел Бочаров, ее друг большой. Бочаров – это наш хороший знакомый, тогда он учился тоже со Светланой на одном курсе филфака. Он был секретарем сначала курсового бюро, а потом факультетского. И он очень хотел, чтобы Светлану избрали вместо него секретарем комсомольского бюро. И вот стали избирать, а ее не избрали. И было очень это обидно и жалко. Несправедливо. А не избрали из зависти, что хорошо учится, все у нее в порядке. С другой стороны, она ни в каких компаниях особых не состояла и была очень остра на язык, ехидна. Таких не очень любят, языкастых, я думаю, поэтому. И она очень не любила всяких таких людей, которые, с ее точки зрения, недобросовестны. Ну, например, любили подсказки, списывать, что-то там еще. Она занималась очень усердно и упорно. Считай, как в школе ботаник. Кто к ботанику хорошо относится? Директор школы и классный руководитель. Так и она. И страдала исключительно за честность и открытость своего взгляда. Как говорят иногда, правда хуже всякой клеветы. Или правда глаза колет. Есть масса русских поговорок, которые утверждают, что есть великий смысл в том, чтобы не быть таким уж пунктуальным. Она была пунктуальной и всяческих этих не любила, хотя и над ними не то, чтобы измывалась, но относилась к ним очень критически. Первый раз я ее увидел на доске почета. А я уже был аспирантом, но это не значит, что она была моложе меня. Она была старше меня, и до сих пор  старше, вот  ведь в чем вопрос. А познакомились мы с ней где-то на собрании. У нас были аспирантские, комсомольские собрания. Там мы были. Потом ее-то и не избрали в комсомольскую эту организацию аспирантов. Там познакомились. Разговаривали с ней. У нее очень интересная тема была по чешской литературе. Я тоже стал учить чешский. Она меня учила чешскому языку, очень забавно. Общение началось с того, что мы разговаривали, а потом всякая общественная работа. И вот она меня учила чешскому языку, а ее пытался английскому. Конечно, дело безнадежное, но что делать. Все-таки она знает английский, а я по-чешски кое-что понимаю. Это ей не нравится, что я понимаю по-чешски. Потом я учил ее английскому языку. Я занимался американской, конечно, литературой, а она занималась чешской. Это очень разные вещи. Но там были и интересные моменты. Я познакомился с таким чешским поэтом, как Гавличек Боровски. Это поэт очень интересный, он жил в Москве в 30-е годы, и дома у Погодина работал учителем, детей учил. Профессор Московского университета Погодин был историком литературы. Он был известным литератором. И этот чешский поэт у него в доме был учителем. Тогда вообще было принято дома учить. Ну, вот и он там был у него учителем, наверное, немецкого языка, я думаю. Поскольку все чехи любили немцев, и знали немецкий язык, и учили русских немецкому языку. Это хорошо. А он такой был сатирик и высмеивал русскую церковь очень безобразным образом. У него было стихотворение, песня о святом Владимире. Там, где он говорит, что в русской церкви поклонов много. И эти поклоны еще и полезны, потому что излечивают от геморроя, говоря прозаическим языком. А он там это все поэтически изобразил. Вообще интересно. И чехи меня очень заинтересовали, а Светлана была живой очень человек и ехидный. А ехидные, они всегда интересные такие. Но меня это не пугало.