Если говорить об успешных моментах, развивалось самолетостроение. А если говорить о гражданской технике, то автомобилестроение не сумело сдвинуться с места реально, выпускали несколько модернизированные модели Фиата и называли их «Жигулями», это не такой уж большой успех, но это делалось. Здесь машины не прогрессировали. Да, собственно говоря, машины Волжского автозавода и сегодня такие же, как были в 60-х годах.

Что происходило в сфере культуры?
Развивался балет. Были балетные конкурсы, привлекавшие различных зарубежных артистов. Были кинофестивали, которые открыли нам много западных кинорежиссеров и сценаристов. Скажем, тогда получил известность Григорович со своими балетами ну и некоторые другие артисты и художники.

Нетрадиционное искусство вызывало опасение. Вот скажем, была выставка московских художников, где были нетрадиционные картины. К сожалению, она не получила признания, выставка была смята теми, кто ее не принимал. Потом в постперестроечные годы к ней вернулись и стали говорить, что это было достижение.

А как выглядели занятия наукой в те годы?

Прежде всего, мы считали, что надо внедрить новейшие технологии, социологические исследования, исследования восприятия.

Насколько я знаю, в социологии тоже были какие-то репрессии.

Репрессии были, но здесь было важно научиться измерять влияние газет, радио. И мы делали это. У нас была создана социологическая лаборатория, во главе которой был Евгений Павлович Прохоров. Не все работники серьезно относились к этому, но тем не менее лаборатория что-то сделала. Были опубликованы исследования почты Аллы Исааковны Верховской, работы по интервью Шумиловой Татьяны Валентиновной, работы Ларисы Николаевны Федотовой по социологии медийного пространства.

Мы считали, что нужно изучать проблемы эффективности СМИ. Здесь были трудности. Одним из теоретиков этого направления был Грушин Борис Андреевич, который в это время уехал в Чехословакию и там работал в журнале «Вопросы мира и социализма» - это журнал международных коммунистических народных партий. Там Грушин успешно развивал свои идеи, опубликовал очень важную и интересную книгу «Знание о мире и мир знаний»: знание о мире – это изучение мира социологическими знаниями, а мир знаний – это социология. В его отсутствие мы пригласили читать лекции другого специалиста Юрия Алексеевича Леваду. Когда мы опубликовали эти лекции многие философы и социологи обрушились на нас, считая, что мы идем на поводу у зарубежных теорий, это не плодотворно. Мы имели неприятности, нас вызывали в партком, Леваде затормозили получение звания профессора. Они делали вот такие глупости с ученым видом, защитники ортодоксальной марксистской мысли. На самом деле это были выступления, которые мешали трезвому осознанию того, что в Советском Союзе происходило, потому что наши исследования помогали выявить реальную степень влияния партии и идеологии на население и реальное отношение к политике, а это не входило в планы руководства КПСС.

Был поразительный случай. У нас велось исключительно интересное исследование по параметрам общественного развития под руководством математика, который, к сожалению, быстро умер. От нас участвовали интересные люди, скажем, Пронин Евгений Иванович, он сделал ряд интересных работ по изучению восприятия негативных и позитивных слов, что важно было для определения ценностных ориентаций наших журналистов. Слово «свобода» - воспринималось, как негативная коннотация. Свободный мир – западный мир, бегство от социализма. Вот такие были интерпретации. Это конечно отвратительно, но это было так. Все это затрудняло ход исследований. Мы Леваду опубликовали, они затруднили ему получение звания профессора и доктора наук. И мне были обвинения, но мы продолжали работать и говорили, что работой докажем свою правоту. Одно из наиболее интересных исследований было исследование перспектив развития телевидения и печати. Там были интересные выводы. Скажем, очень перспективны местные районные газеты, потому что у них есть своя небольшая аудитория, которую можно активизировать, мы считали, что эти газеты должны перейти на еженедельники, потому что в сельских условиях ежедневно доставлять газету трудно. В мире газеты подобного типа издаются как еженедельники, а у нас, даже если взять Звенигородский район или Одинцовский, это огромные территории, и возить там эту газету тяжело. Да и журналисты тогда могут сделать более интересные аналитические материалы, которые будут востребованы читателем, а где у кого какую корову украли, все узнают и без газеты. Главное, это давало возможность осмыслить эту жизнь в районе.
Мы предлагали развивать новые телевизионные каналы, в том числе специализированные. Все эти предложения были оформлены в виде большого аналитического доклада. Уже потом руководители радио и телевидения стали изучать этот вопрос, и стало ясно, что радио и телевидение развивалось так, как мы это предсказывали. Тогда же были приняты постановления ЦК о рекламе в районных газетах. Работа велась, и была проделана огромная работа, но никто за нее ни кандидатских, ни тем более докторских не получал. К сожалению наша университетская и научная среда на это не откликнулась, но мы продолжали эти исследования в новых условиях и избежали закрытия нашей лаборатории.

Утром мы пошли гулять. Мне было очень интересно, потому что я впервые оказался за пределами Советского Союза. Я, конечно, бывал во многих местах: в Барнауле, Харькове… Но никогда не выезжал заграницу. Прага была первым иностранным городом, который я увидел. Это был очень интересный город, очень красивый, необычный. Он был живой. Это было только самое начало развития социалистической Чехословакии, многое оставалось от старых традиций и буржуазных порядков. Была реклама, особенно рекламы авиационных компаний. Варцевская площадь. Народная улица. Жизнь на улицах была живая. Мы ели там шпекочки, пили пиво. Потом она познакомила меня со своим коллегой, который занимался чешской литературой. Он был специалистом по поэзии. Но ему тоже пришлось пережить в Чехословакии массу неприятных моментов. Например, ввод советских войск. После этих событий он потерял эту работу и работал в китайским посольстве водителем. Но тогда он был молодым научным сотрудником, и с ним было очень интересно.

Он нам показал Прагу. Мы пошли гулять, увидели пивную. Она называлась «Пивная двух кошек». Потом меня повели в концертный зал «Люцерна». Там были эстрадные выступления.

Город жил очень интересной и насыщенной жизнью. Там было много красивых средневековых зданий. Мы обошли всю Прагу, и это было для меня как бы вхождение в новый мир готической Европы, Европы которая жила теми религиозными, церковными, архитектурными принципами, чем скажем Москва.

В Праге я пробыл 1 день.

Потом я полетел в Париж. Естественно я был первый раз в Париже и мне в Москве еще мой приятель, который занимался французским языком, несколько раз бывал в Париже в качестве переводчика и хорошо знал город, сказал: «Когда приедешь, поезжай на вокзал около станции метро Инвалиды и оттуда пройди до посольства». Я действительно так и сделал, дошел с чемоданом до посольства, меня впустили и сказали, чтобы я шел и поселился в гостинице «Айрэ».

Это был такой неожиданный момент, когда я вынужден был в таком ускоренном темпе знакомится с Прагой и с Парижем, сразу два замечательных города, которые я до сих пор считаю жемчужинами европейской культуры. Они, конечно, разные по своему характеру. Прага сохранила очень много древних зданий и в этом смысле она кажется даже старше, чем Париж, хотя по годам это, может быть, и не так. В Париже же была произведена перестройка домов, корректировка улиц после Парижской коммуны, после 71 года. И он, конечно, был новым городом.

В Париже был другой воздух, мне показалось, что там пахнет жареным оливковым маслом. А потом я прочитал в книге воспоминаний Эренбурга, что он тоже обратил внимание на то, что Париж пахнет оливковым маслом, которое жарится.

В Париже я должен был пойти в ЮНЕСКО и там встретится с теми, кто выдал мне стипендию. Я пошел туда на следующий день, пешком, и там познакомился с человеком, который отвечал за мою стажировку, его звали Евсений Дапус, он был турок, я с ним до сих пор дружу и недавно видел его в Париже на юбилейной сессии Международной ассоциации по изучению средств массовой информации. Еще я там встречался с разными работниками ЮНЕСКО. В ЮНЕСКО тогда была сложная ситуация. Итальянец, который его возглавлял, заболел и должен был уйти в отставку. Но меня это не касалось, мне было интересно посмотреть материалы ЮНЕСКО, само здание, которое только что открылось на площади Фонтенуа. Это район министерств, недалеко от берега Сены. Там было много военных учреждений, недалеко была военная школа, Марсово поле, где прогуливали лошадей. В Париже была осень, и было очень интересно на все это посмотреть.

У меня были друзья в Москве, в агентстве ТАСС, и они мне дали телефон Парижского отделения этого агентства. Я пошел туда и там познакомился с Валентиной Михайловной Сысоевой, которая была корреспондентом и возглавляла это представительство. Она мне показывала Париж, было чрезвычайно интересно и увлекательно.

-Какое время суток вы больше всего любите?

- Утро.

- Что Вы любите делать в это время?

- Ходить или бегать, но сейчас я не бегаю. Люблю ходить по парку. Смотреть, как начинается день. Дышать свежим воздухом.

-Могли бы Вы вспомнить такое событие, которое в корне изменило бы Вашу жизнь? Было ли такое?

- Первое событие – это война. Я планировал одно, а получилось другое. Я учился в 4 классе и планировал заняться математикой и физкультурой. А с началом войны мы эвакуировались в Барнаул и прожили там до мая 1943 года. Я закончил 6 класс, и мы вернулись в Москву.

- Какие качества Вы цените в женщинах?

- Мягкость характера. Но это почти не встречается в наше время.

- Как Вы считаете, почему президенту Обаме дали премию Мира?

- Для поддержания мира, для развития политики, которая будет способствовать этому. Поскольку он был избран в такой сложной конкурентной борьбе, которая была не только между демократами и республиканцами, но и между теми, кто отказался от расовых предрассудков и теми, кто их ещё сохранил. Таким образом хотели подчеркнуть уважение к нему миролюбивой общественности, которая выступает за мир, за развитие человечества и человечных отношений.

- Скажите, а Вы верите в то, что Обама действительно сможет изменить существующую мировую обстановку, улучшить ее?

- Это зависит не только от него, но и от партнеров, которые с ним работают. Один человек этого не может сделать. И тут сложная ситуация. Мне трудно сказать, насколько тверд он в своих решениях, насколько он в состоянии поддерживать линию на мирное решение конфликтов. Мне кажется, что он не имеет достаточного опыта. И это является одной из опасностей для него и его администрации. Конечно, он получил уже определенный опыт, но этот опыт скоротечен, его ещё надо пережить. Тогда он будет действовать более осмотрительно. Вообще я верю в его возможности. Но все-таки он не подготовлен с точки зрения опыта, практики, политической деятельности. Я считаю, что премия эта формально преждевременна, поскольку мир он не установил, реального вклада в создание мира не внес, кроме того, что он сделал шаги по улучшению российско-американских отношений.

- Было ли что-то, что Вы никогда не делали, но хотели бы сделать в ближайшее время?

- Мне трудно сказать. Я не собираюсь в ближайшее время делать никаких экспериментов. Пока я иду по накатанному за 80 лет пути. Были всякие сложности, но пока я не вижу новых вызовов, на которые я должен реагировать резким образом.

- Вам нравится жить в Москве?

- Нравится. Я здесь родился. Конечно, Москва меняется не в лучшую сторону, многие дорогие для меня места утрачивают привычный облик. Пропадает аромат Москвы – столицы России. Возникает конгломерат зданий разных стилей, близких скорее новому, индустриализирующемуся Востоку, чем традициям европейского русского пространства.

- Какое место вы больше всего любите в Москве?

- Я люблю переулок, который сейчас называется Зоологической улицей. Там зоопарк. Это место мне особенно дорого, поскольку я там провел много времени своего детства. Там все изменилось в последнее время. Где раньше был мой дом и дома наших соседей, теперь построены новые дома. Но все-таки что-то осталось. Осталась какая-то аура. Рядом был Тишинский рынок, куда меня водила бабушка, когда ходила за покупками. Тоже приятное место, но он совершенно исчез в том виде, в котором я его помню. В этом смысле Москва, конечно, утратила многое из того, что было мне дорого.

- Скажите, пожалуйста, а как Вы относитесь к однополым бракам?

- Отрицательно. Это конечно дело тех, кто вступает в них. Я никогда не вмешиваюсь в это. Но не одобряю. Дело в том, что брак должен разрешиться развитием семьи, в которой должны быть дети. Однополые браки не способствуют развитию семьи. И здесь, конечно, особенно сложное положение у мужчин, которые никак не могут обзавестись детьми без представителей противоположного пола. Однополые браки бесперспективны. Они связаны с особым укладом тех, кто  хочет вступить в этот брак, с их неспособностью и нежеланием вести традиционную совместную жизнь, может с болезнями, наклонностями, физиологическими особенностями. Я не могу их за это осуждать, но и одобрять  и поощрять я бы не стал. И наказывать тоже. Не мое это.

- Вас когда-нибудь задерживала милиция?

- Никогда.

- Вы играете в азартные игры?

- Нет. Играл я только в Риге, на берегу рижского залива в «дурака», когда в жаркую погоду некуда было пойти. Но это не азартная игра, поскольку на деньги я никогда не играл.

- Какие игры вы вообще любите?

- Я играл в волейбол, детский футбол. Могу кататься на лыжах, но это не игра. Ну что ещё? Думаю, этого достаточно.

- Вы когда-нибудь ездили на мотоцикле?

- Нет. Вы знаете, это я видел только, когда Иван Иванович «оседлал» этот вид транспорта, и всегда с некоторым опасением смотрю на это. Мотоцикл – это может быть интересно, но это не мой интерес. Лыжи, бег – приятнее для меня. Сейчас, может быть, мне тяжелее это делать. Но на мотоцикле мчатся так, чтоб чувствовать ветер, сопротивление воздуха, - от этого я удовольствия не испытываю. Сейчас я явно садиться на мотоцикл не собираюсь. В свое время я часто ездил на велосипеде, сейчас не езжу, но возможно ещё соберусь. Естественно, не на велосипедных гонках, а для своего удовольствия или для передвижения, если никакого другого транспорта не окажется.

- В 40-х, 50-х годах многие представители творческих научных кругов имели опыт употребления веществ…

- Наркотиков?

-Да. В частности ЛСД.

-Я никаких наркотиков никогда не употреблял. Мне они удовольствия не доставляют. Я, конечно, никогда их не пробовал, но мне достаточно того, что я видел, как разваливались личности тех, кто употреблял наркотики. Это меня не привлекает. Я думаю, что это нехорошо для здоровья. Если нужно получить какое-то особое удовольствие, связанное с физическими действиями, лучше пойти погулять, побегать, подышать свежим воздухом, прогуляться на гору.

- Был ли в Вашей жизни опыт мистических переживаний?

- По-моему, не было. Сны интересные бывают. Когда-то меня пытались показать экстрасенсу, но он сказал, что не может со мной работать, потому что я сам обладаю какими-то такими качествами. Но сам я этого не испытывал. У меня была аспирантка в Латвии, которая знала какие-то явления, которые связаны с проявлением подобной энергии у человека. Она мне давала терку, которая крутилась в руках, прут, там, где есть пересечение ручьев, прут тоже крутился. Это относится к физике человеческого тела. Эти проблемы не изучены толком, проблемы физических свойств человека как предмета. Ясно, что у человека есть заряд электрической и других видов энергии. Уровень энергии отличается у разных людей, и физики считают, что это влияет на развитие человека и его способности. Особенно это касается экстрасенса, когда он крутит вилки, ножи, ручки и все прочее. Но серьезные физики, с которыми я говорил, считают, что токи – очень тонкие инструменты, их трудно изучать, но они есть в человеческом организме, и могут производить какое-то действие в зависимости от того, насколько большим запасом энергии этот человек обладает.

- Что выводит Вас из себя?

- Надоедливые вопросы. Настойчивые попытки выведать какие-то вещи у меня, заставить что-то делать, просить того, чего я не хочу. Это меня может раздражать. Раздражение проявляется по-разному, но только не в физических действиях против тех, кто ведет себя не так, как мне нравится. Такие неприятные моменты бывают, но не часто.

- Вам когда-нибудь угрожали?

- Угрожать может, и угрожали, но эти угрозы были не очень серьезными с точки зрения их реализации.

На заочном отделении училось несколько студентов разного возраста. Среди них был Николаев или, например, был у нас такой студент Лев Колодный. Он начинал работать в газете и очень любил петь. Наше заочное отделение помещалось на Моховой, 11, рядом с тогдашней библиотекой. Теперь там актовый зал. Вот там он выходил на лестницу и пел. Была у меня сотрудница, ее звали Динара, она тоже с ним пела. Потом этот парень закончил наше заочное отделение и сейчас он, кстати, очень интересный человек. Он написал книгу о Шолохове и о «Тихом Доне», поскольку нашел подлинник «Тихого Дона». Замечательный журналист, я его очень уважаю.

Когда Ваня еще не родился, а Светлана Александровна была в родильном доме, произошли важные события. Заболел Сталин. Я должен был писать ей об этом. И когда он умер, все были очень взволнованы и многие ходили в Колонный зал смотреть на тело Сталина. Конечно, все были потрясены, многие плакали, были истерики. Наша знакомая Нина Максимовна Елкина пошла туда и попала в такую толчею, что была еле жива. Михаил Васильевич Игнатов ее оттуда вытащил. Я не хотел идти, но меня туда повел мой друг Александр Сергеевич Дмитриев, участник войны. Он решил, что ему надо пойти проститься со Сталиным. Мы вышли поздно ночью и к утру, мы дошли почти до Трубной площади. Но в это время объявили, что доступ к телу заканчивается, и мы не попали. Была ужасная толчея, много людей погибли. Мы услышали только решение ЦК о том, что теперь в стране новое руководство, куда вошел Маленков. Он стал первым секретарем и председателем министров. Это означало конец эпохи нашего юношества и новое начало для взрослой жизни.

Смерть Сталина изменила ход нашей работы, изменила журналистику в целом, изменила факультет. Вскоре после этого к нам приехал секретарь ЦК. Началась новая жизнь, и начался процесс десталинизации.

Летом 53 года была дикая жара, и в это время я ожидал, что Светлана Александровна родит. Тогда нельзя было сказать, кто будет мальчик или девочка. Светлана Александровна жила на даче, она уже поправилась сильно и, по-моему, ходила с палкой, в жару очень страдала. Но потом она приехала в Москву, ее отвезли в родильный дом. Утром я позвонил туда, и мне сказали, что родился мальчик. Это было важное событие. В августе 1953 года появился Ваня. Мы решили так его назвать по контрасту с моим прекрасным именем, которое, я, кстати, очень люблю и уважаю. Мы решили особо не выдумывать и взять имя, которое носил отец Светланы Александровны. Дед Ваня, Иван Леонтьевич. Он был сибиряк, занимался кораблями, водил корабли по Лене. Он был очень интересный, живой. Светлана его очень уважала.

После того как у нас появился сын, возникла проблема, где жить. Мы все жили в Кабанихином переулке, в одной комнате: я, Светлана Александровна и Иван Ясенович, только появившийся, совсем маленький человек, но уже достаточно энергичный и очень разборчивый в отношении к тем, кто к нам приходил. Тогда у нас были друзья, аспиранты, и мы собрали всех в сентябре отмечать День рождения. Ивану не было даже месяца, но он уже двигался в коляске, у него были погремушки, он их хватал. Пришли мои друзья, Олег Мелихов, к сожалению, его нет в живых, Леонид Григорьевич Андреев, Константин Емельянович Цуринов, замечательный знаток испанской литературы. Он начал шутить с Ваней и тот заплакал. Цуринов был человек темный, с небритым лицом, и Ваня, наверное, испугался.

Ну и тут мы должны были выяснить, где же нам жить. Как вы знаете, мой папа специально ушел из Научного центра, чтобы получить квартиру. Получил он ее, в конце концов, в шестидесятые годы. А у нас в университете в это время открыли наше новое здание, и был построен 14-этажный дом для преподавателей. И мне там неожиданно дали двухкомнатную квартиру. Мы должны были туда поселиться с Ваней, но Светлана Александровна как-то смущалась насчет того, как она будет жить в этой квартире.

Были варианты, можно было получить большую площадь, скажем две комнаты в трехкомнатной квартире, но с соседкой. И нам предлагали жить с Анной Ивановной Кайдаловой, замечательной преподавательницей русского языка, участницей войны, однокурсницей Светланы Александровны. И она очень загорелась этой мыслью, жить вместе в этой квартире. Я был этим, конечно, очень удивлен и сказал, что с этой очаровательной девушкой я, тем не менее, жить не собираюсь, я уж лучше поживу со своим сыном и со Светланой Александровной. Так мы и решили. У нас получилась квартира небольшая, по-моему, метров 28, на четвертом этаже, без балкона. Четвертый этаж хорошо, можно подниматься пешком.

Это было хорошее место, еще тогда не было застроено. Мы могли ездить туда на двадцать третьем автобусе или на «одиннадцатом», через площадь Революции, через ВЦСПС, а потом на автобусе, который шел во Внуково, там тогда уже был аэродром, но небольшой, и самолетов летало немного. Вот мы туда ездили, и приходилось ходить пешком от места, которое называется ДНР, Дом научных работников, там был магазин, в который мы ходили, от угла Ломоносовского и Ленинского проспекта. Их тогда еще не было, на их месте была сплошная стройка.

Тем не менее, был новый дом, мы должны были покупать туда мебель, все было очень сложно, много хлопот. У Вани были няни. Первая няня была Валя, такая молодая дама, она потом ушла куда-то работать. После нее у нас была Хасиня, очень интересная женщина, она была мусульманкой, соблюдала все мусульманские законы. Она очень внимательно следила за тем, чтобы Ванечка был чистым и, когда к нему подходили, она говорила: «Не подходите к нашему чистому ребенку». Она также очень любила посуду. Я помню, что когда я сварил в кастрюле свинину, она была страшно возмущена. Когда в доме была грязная посуда, она считала, что это никуда не годится.

Ванечка был очень активный мальчик. Мы жили втроем в этом доме, а дом был еще не достроен. Вообще, он состоял из 3-х частей: первая часть – корпус Б, вторая – корпус В и центральная часть – корпус А, где мы как раз и жили. Центральная часть называется площадь. Мы здесь поселились, и здесь же можно было заниматься работой со студентами. Это, конечно же, занимало много времени, поэтому я ушел из издательства и работал в это время только на факультете с заочниками.

Началась совершенно новая эпоха в жизни и журналистике. К нам на факультет пришел выступать Шепилов - секретарь ЦККПСС по идеологии. Он говорил, что нам нужно заботится не только о машинах, новых разработках, но и о том, чтобы люди могли получать хорошие продукты, что нужно накормить страну мясом. Шепилов говорил и о международной политике, о том, что конечно у нас есть враги империализма, но не надо называть их «кровавыми собаками», нужно и с ними вести диалог, находить общий человеческий язык.

Это выступление было очень важно в условиях смены политического курса страны. Именно тогда начались аресты врачей-империалистов, процессы против космополитов, журналистов пытались использовать во всех этих ужасных методах борьбы и прочее. Тогда это выступление Шепилова звучало как отказ от той линии, которая проводилась к 70-летию Сталина. На смену гонениям на космополитов, раскрытию псевдонимов журналистов пришел новый абсолютно подход к журналистике. Наш факультет просуществовал тогда меньше 1 года, и мы оказались уже в другой стране.

С этого выступления Шепилова на факультете началась десталинизация. Ну а дальше 1956 год XX съезд партии, который произвел на нас неизгладимое впечатление и сделал отечественную журналистику живой, интересной, энергичной. Тогда и пошли те знаменитые шестидесятники, которые создали новую культуру журналистики, культуру общения, новые ценности. В этих условиях факультет журналистики был тем эпицентром, внутри которого назревало много конфликтов, потому что студенты и преподаватели были разные, и у каждого было своё мнение, которое они отстаивали. Наш преподаватель В. П. Росляков написал об этом роман «От весны до весны», в котором описал, как бурлит факультет по поводу того продолжать ли сталинский курс или следовать идеям, высказанным на XX съезде (идеям десталинизации). Всё это проходило непросто, многие всё ещё жили старыми штампами, и мы устраивали студенческие собрания, на которых активно обсуждалось происходящее. Одной из таких активистов была Оля Кучкина, которая и сегодня выдающийся журналист, остро реагирующий на все происходящие изменения в жизни страны. Я думаю, это было очень интересно и преподавателям и студентам. Подобные собрания были очень сильной школой преодоления сталинизма.

С этими событиями было связано начало моей деканской карьеры и забыть всё это просто немыслимо, ведь именно здесь рождались новые журналисты и, соответственно, новая журналистика.

Потом наш декан добился того, чтобы меня послали в качестве стипендиата ЮНЕСКО во Францию и Англию, с целью изучения подготовки журналистов в этих странах. Я оказался в центре журналистского образования, познакомился с профессорами, журналистами из разных стран. Это было интересно и очень полезно для меня. Я посетил центры журналистского образования во Франции и Англии, изучил учебные планы, и это сделало своё дело. Вернувшись в Москву, я использовал всё увиденное мною при составлении учебного плана для наших студентов. План учитывал опыт европейской журналистики. Это было очень важно для нашего факультета, потому что, с самого образования мы стремились развиваться сообща с западной журналистикой, не абстрагироваться от неё.

Поездка была полезной и для меня лично. Во-первых, это была прекрасная возможность улучшить свои знания французского языка. Во-вторых, я посмотрел жизнь Франции того времени, это был другой мир. Конечно, она не так сильно, как сейчас, отличалась от тогдашней жизни в Союзе, но тем не менее.

Я жил в роскошной гостинице на знаменитом бульваре Распай, недалеко от центра Парижа, рядом с площадью Инвалидов и Посольством. Понятно, что эта гостиница не сравнится, скажем, с харьковской гостиницей, но в тоже время в парижской гостинице не было туалета! Был умывальник и кран с водой, а унитаза не было, вместо него была специальная тумбочка с горшком. У них она называлась «ночная ваза». Нужно поднять верхнюю крышку и туалет готов. Повторюсь, что это был респектабельный отель в центре Парижа. Сейчас там тоже есть модный большой отель, но уже без «ночных ваз».

Всё-таки здесь нужно учитывать, что это было послевоенное время, которое породило подобные особенности в жизни людей.

В английской гостинице тоже были свои особенности. В Англии климат схож с русским, и в отеле было холодно. Так вот, чтобы не замёрзнуть, нужно было надевать теплые вещи или же греться газом, а чтобы газ подавался и обогревал комнату, нужно было бросить в специальный автомат несколько пенсов или шиллингов, и только тогда становилось тепло. Ещё одной особенность английской гостиницы бала ванная, которая находилась в коридоре, и каждый желающий мог в ней помыться, но потом обязательно вымыть ее. Об этом было специальное объявление, была и банка с порошком. Конечно, разница в быте между СССР и западом была, но не такая разительная. Возвращаясь к харьковскому «Интуристу», могу сказать, что там был общий туалет. Кроме того, не нужно забывать, что в Англии есть и своя культура, которая имеет некоторые особенности. Например, что касается сохранения тепла в доме. Английские окна имеют особое строение по принципу гильотины, форточки почти всегда приоткрыты, но если вы захотите защититься от холодного воздуха и закрыть её, то она может и вовсе рухнуть.

Ещё мне запомнился один веселый случай. В первый же вечер, когда я вышел прогуляться по улицам Лондона, началась охота на «весёлых женщин», и они бежали с криками «Только не сегодня!», а за ними гнались полицейские. Да, было и такое.

В целом, это были не самые плохие гостиницы, они существуют и сейчас, но уже, естественно, модернизированы.

Конечно, мне была интересна вся эта жизнь, кроме того, и во Франции и в Англии я познакомился с известными нашими журналистами того времени. Сред них Валентина Михайловна Сысоева, она стала моим другом. Сысоева была замечательной журналисткой в агентстве ТАС, она помогла мне понять Париж, лучше узнать его географию (в смысле, кто, где живет). «Если пойдёте к Мадлен,- говорила Валентина Михайловна,- знайте, там собирается более аристократичная часть общества на различные собрания». Кроме того, я познакомился с её дочерью – замечательной женщиной Натальей Михайловной Малашенковой, которая сейчас работает у нас в университете, преподаёт русский язык иностранцам. А тогда она была совсем молоденькой девушкой, она ещё не окончила институт, я ей привозил сувениры от мамы из Парижа.

Хочу вернуться к Валентине Михайловне Сысоевой и повторить, что она замечательная женщина, одна из немногих работающих за рубежом, и она не просто работала, у неё в подчинении были многие журналисты, в том числе французы.

В Лондоне я познакомился с Бегловым, он редактировал газету на английском языке «Советские новости»; с корреспондентом «Известий» Викентием Александровичем Матвеевым. Эти люди помогли мне многое понять в Англии, а главное, как работают журналисты за рубежом. Они учили меня уважать журналистику этих стран, показывали мне все лучшие достижения, но они видели и сложности, ведь и Лондон, и Париж не оправились ещё от войны. В Париже не было разрушений, связанных с этим, а в Лондоне Сити - финансовый центр - был разрушен. Пострадал он от фашистских бомб, и я почувствовал солидарность. Эти люди не были заражены сталинизмом, его штампами, они были патриотами своей страны, и в то же время хорошо понимали французскую и английскую культуру, блестяще говорили и писали на этих языках, и были замечательными журналистами.

Папа учился, они жили достаточно бедно. Но он поступил в Реальное училище. И окончив его, поступил в Политехнический институт в Харькове на железнодорожный факультет. И на инженера он учиться собирался, это в моде было быть инженером. Был замечательный писатель Гарин-Михайловский, который написал трилогию «Гимназисты», «Студенты», «Инженеры». Это считался нормальный путь для интеллигентного человека в России: сначала гимназию окончить, потом институт и потом стать инженером. Но инженером он не стал, потому что его в 16-м году призвали в армию. И он служил в армии, но до этого, он учился в реальном училище – гимназии, где больше отводилось математике и физике – техническим предметам. Он рассказывал, как учили их там немецкому языку. У них немец преподавал язык немецкий, он по-русски говорил плохо. И над ним всячески издевались за плохой русский язык. Он всякие такие глупости мог говорить: «Волк сел на жоп». И папа немецкий язык учил в этом же училище. Потом его призвали в армию. И до этого призыва он еще в школе занимался тем, что писал стихи, печатал их в гимназической газете и подписывал фамилией Засурский. А его фамилия по отцу была Сторожев. И эту фамилию он носил до 27-го года. Но это уже другая история.

Он стал служить в армии, был прапорщиком. Но прежде, чем стать прапорщиком, прошел школу прапорщиков в Томске. Я был в том месте, где он учился, там сейчас помещается Военная медицинская академия. Я был и там, где он учился, в Харькове. Есть такое место, где Держпрома помещался, их наркомат промышленности украинский. Потому что Харьков был какое-то время столицей Украины. Папа там учился. И вот, около этого Держпрома, он был построен уже после революции, был Политехнический институт. А в школе он тоже писал стихи, подписывался псевдонимом Засурский, потому что жил он за Сурой. И отсюда происходит моя фамилия. До революции папа был на фронте, он воевал, все было в порядке. Но у него была одна трудность: плохое зрение. Он носил очки. И жаловался, что в лунное время он ошибался зрительно, когда был на фронте. И вот он учился, окончил на все «12», «12» была высшая оценка. И его отправили в сибирский полк за хорошую учебу, ну, вот, прапорщиком поехал воевать с немцами. Началась революция, и его избрали командиром роты, по-моему. И после этого он участвовал во всех движениях этих. Но это особая история.

Он заинтересовался во время революции анархизмом. И теперь передаются через поколения анархисты. Он был очень большой анархист. Он читал Кропоткина, Бакунина. И потом говорил, что долго изживал из себя эти идеи анархистские. Тем не менее, он читал. И когда вступил в Красную армию с этой ротой, был ранен под городом Обоянь около Курска. Во время Великой отечественной там тоже шли жесткие бои. И вот они добыли легкое ранение. И я всегда любил смотреть место, где прошла пуля. Оно зарубцевалось. Он не любил рассказывать о войне. Причем, он однажды на меня накричал, когда я спросил, убил ли он кого на войне.

О происхождении моего папы я могу рассказать отдельно. Его родословная известна до 17-18 века, все его предки были мещане. И были очень разные. Один из них выбился в купцы, Сторожев. Мне дали список всех Сторожевых, там было 300 человек. К некоторым я ездил в гости. В Красной армии он воевал и каким-то образом оказался в интернациональной бригаде. Затем вернулся в Пензу, он плохо себя чувствовал. И там был комендантом даже, так рассказывают. Я архивы пензенские не смотрел, не знаю, что там было. Он рассказывал, как там были китайцы. Они работали в комендатуре, охраняли. И они пришли к нему один раз в одних подштанниках – все проиграли в карты. Китайцы были очень большими любителями прожигать жизнь. А дальнейшая его судьба сложная, потому что он был призван снова. И с интербригадой прошел на юг, эта интербригада их наступала. И вот тогда он до Батуми доехал. А потом уже из Батуми он перешел то ли в ЧК, я не знаю. Когда он в ЧК перешел, он на какой-то лодке переплывал в Крым. Но он и раньше был в Крыму и участвовал в боях против Врангеля. И деятельность в ЧК в Крыму, у него была полна скандалов с другими чекистами, которые не были с ним согласны по некоторым вопросам. И в основном это касалось священников. Там были латыши среди командования вот этого ЧК местного, и они любили попов расстреливать. И папа не мог с этим согласиться, и они спорили, ругались. И он говорил, что прямо часто дело доходило до оружия. «Я тебя пришью!» «Я тебя пришью!» Он этих попов защищал, мой папочка. Ведь у него еще две сестры были, и они были замужем за псаломщиками. Псаломщики – небольшие люди в церкви. Они носят что-то там, когда псалмы поют. Но, тем не менее, они были люди грамотные. А сестры были учительницами все. Они кончили гимназию и преподавали в школе. Вот он служил у них там, в Крыму, а потом он переехал в Харьков, и в Харькове он служил в ЧК, был, как он говорил, следователем по особо важным делам. Он говорит, что в тюрьмах тогда писали «Верьте сторожу», не знаю, что это означает. И он там занимался всякими делами. Сначала работал во внешней разведке, поэтому он ездил иногда в Польшу и в Румынию. Они должны были вести там работу. Ну, а в Харькове он был следователем, и он допрашивал и вел следствие. И там у него произошел конфликт с начальником украинского ЧК, по-моему, его фамилия была Балицкий. За нарушение какого-то устава дисциплинарного он как следователь имел право отправить его на гауптвахту, и он его отправил на гауптвахту, начальника. И это ему дорого стоило. Когда он пришел на работу после этого, с ним все боялись здороваться. Он очень истощил тогда свою нервную систему, и обратился за помощью к сестре Дзержинского, она ему помогла. И такой Манцев был заместитель председателя ЧК, и они его тогда отозвали из Украины в Москву для того, чтобы отправить его на работу за границу. За границу он ехать под своей фамилией тогда не мог, потому что он и так боролся с польскими и румынскими шпионами и с нашими белогвардейцами. И, соответственно, он отправился в Алма-Ату, где его переквалифицировали опять в техника, который должен был заниматься устройством швейных шерстобитных машин, шерсть прочесывать. А там выращивали сосну, шишки которой были очень жесткими, жестче металла. Вот он и занимался их выращиванием, ему дали фамилию другую Засурский. И с тех пор он был Засурский, хотя фактическая фамилия у него была Сторожев. И там как техник он изучал Алма-Ату. Алма-Ата была совсем другим городом. Там справляли нужду люди прямо на улице. Отворачивались спиной к дороге, садились и справляли нужду. Это было году в 24-25-м. А в 23-м он работал в ЧК и ездил в Германию. Говорил, что готовились к немецкой революции. И его туда отправили, чтобы в случае уличных боев, он мог там участвовать. Кстати, в Харькове папа был избран даже депутатом Харьковского горсовета. Очень нервная была работа, насколько я понимаю. Истощен он был. Но потом поехал в Польшу, и там они уже с моей мамой познакомились.

Он был на представлении большого театра, приезжал на выставку. И у меня есть программка «Лебединого озера», организовывал гастроли Юрек, тот же самый Юрек, который организовывал после Великой отечественной войны гастроли этого балета Большого театра в Америку. И очень много рассказывал про выставку и про Америку. Рассказывал и сразу, и потом, когда мы были в эвакуации.
Я многое слышал об Америке, и у меня появился очень большой интерес к этой стране. У меня появился фотоаппарат «Лейку». Я стал снимать, и самое глупое, что я делал, это я стал проявлять сам. Я видел снимок. Там папа был снят с черным водителем, который возил их там. Он говорил, что, когда они поздоровались с ним за руку, негр очень чувствовал себя неловко, потому что белым этого не позволялось делать. В автобусах были специальные места для белых и для черных. Дискриминация, сегрегация была достаточно жесткой. Для меня был это очень важный момент, что он ездил и что рассказал мне об этой стране. Это способствовало тому, что я впоследствии стал учить английский язык и заниматься Америкой. А мама в это время училась. Потом она стала врачом. Во время учебы мама занималась всякими делами общественными. Она издавала стенную газету, которая называлась «Пульс». И когда делали номер, она рисовала заголовок, серебром отделывала. Была Медицинская энциклопедия, в которой я читал все время, то, что не положено читать.
Папа подарил сначала Литературную энциклопедию маме за мое рождение, а потом ей купили Медицинскую энциклопедию. Была у нас Большая советская энциклопедия, так что источники были довольно разнообразные, чтобы мама училась. И там у нее были разнообразные друзья-студенты. И была у нее подруга Ксения Розова, она отличалась от других тем, что была верующая. И это доставляло ей массу неприятностей при устройстве на работу, она упорствовала в том, что была верующая. А у нас дед был верующий, поэтому меня это не пугало, а тем более маму. Она к нам часто приходила в гости. Но там был еще один студент-иностранец, норвежец – высокий красивый молодой человек. Он тоже приходил к нам в гости и на дачу приезжал, мы прыгали через костер замечательно. И он тоже стал врачом. Его звали Адам, а фамилия была Эгедемис, он был сыном одного из руководителей компартии в Норвегии. Он учился с ними вместе, ходил с нами в лес. Приятный мальчик. Потом у него сложилась интересно очень судьба. Он как врач поступил на пароход, на судно рыболовецкое, по-моему, даже на китобойное судно. И там, на этом судне, он был судовым врачом. И судно это торпедировали немцы, и оно затонуло. Он остался на плаву, за какую-то бочку держался. И довольно долго пробыл в море, и потом его с этой бочки сняли. И потом он написал историю своего выживания в море. Он приезжал, рассказывал, как он чуть не попал к немцам. Его подобрали свои из антигитлеровской коалиции. И мы узнали, что он жив, после войны он написал нам. Мы с мамой жили здесь, папа был в Америке, потом он приехал. Так что мы были рады, слушали его рассказы. Тогда дед возмущался этим пактом. Потом началась война. Папа стал меньше проводить со мной времени, потому что он все дни напролет был занят. Раньше, когда он был в ЦНИИПСе, у него был выходной день. Тогда другая была система, шестидневка. И тогда он всегда 6-го, 12-го, 18-го, 24-го, 30-го был свободен и меня водил в музеи разные. Вот я все, какие мог, музеи посетил.

Папа и мама у меня были, я с ними познакомился поздно, после того, как родился. И поэтому все, что я знаю о них до моего рождения, это все с чужих слов. Единственный свидетель, который все знает и все может рассказать, - моя дорогая, любимая тетя Маруся. Она, я не знаю, сколько ей лет, я не решаюсь это говорить, потому что я уже один раз совершил такую оплошность, что сказал про то, как она меня поддерживала в юные годы, и ей не все понравилось. Поэтому я не решаюсь о ней писать здесь, но она является уникальным источником относительно папы и мамы.
Ну, я уже говорил, что мои папа и мама познакомились в Польше. Что до Польши было, я не знаю, но могу сказать, что в Польше отец работал в организации, которая называлась Совкульторг. Он был советским представителем в Совкульторге. А моя мама была машинисткой-стенографисткой в посольстве, и потом она работала, по-моему, секретарем у Войкова, который был послом в Польше. И, конечно, было много всяких событий в Польше. Я не знаю, что там было. Войкова убили. И этому убийству предшествовала кампания против Войкова, в которой упоминался Коверда, белогвардеец страшный. И их фамилии, если их поставить одну выше другой или ниже другой, получается очень удобно. Вы берете Войкова «ков» и «ерда», поскольку фамилии легко делятся на слоги. Ну, вот. По-моему, у меня даже где-то есть фотографии похорон Войкова, где отец тоже идет на этой церемонии, в Польше была такая церемония. А мама там была активной очень участницей всяких действий, которые были модны в то время: женсоветы, она участвовала в соревнованиях спортивных, она ездила на велосипеде. И привезла из Польши велосипед. Тогда велосипед был доступен в Москве, но не так легко было его приобрести.
Ну, не знаю, как мама попала в Польшу. Наверное, по объявлению. Никаких родственников у нее там не было. Этого действительно я не знаю, как она попала. Я знаю, что она там работала. И она выиграла соревнования по велосипедному спорту, и в посольстве у нее была даже такая медаль, как победителя по велосипедам. У меня была фотография, где мама в таких бриджах, все это по моде. И, кроме того, она научилась водить машину и водила машину там. Но когда приехала в Советский Союз, в Россию, машины у нее не было. Потом у нее была рабочая персональная машина, она давала советы водителю, но сама за руль не садилась, уж не знаю, почему. Она была в этом смысле технически сориентированной женщиной, дамой молодой. Ну, вот там они познакомились. И я понимаю так, что они очень любили Варшаву и ездить любили на извозчике, по-моему, на такси по аллее Иерусалимской, есть такая улица, одна из главных улиц, «Z powrótem do Belwederu» – с поворотом у Бельведера, у резиденции президента польского. Я эту аллею прошел, нашел посольство наше, здание посольства, где они работали. Во время войны в этом здании немцы поместили Гестапо. Здание я нашел, тем не менее. Ну, вот, я искал материалы о работе отца в Совкульторге, и мне пообещали прислать. И мне сказали мои польские друзья, что они нашли, но, видимо, они их так послали, я не получил. Я знаю, что он там работал. Впоследствии были у них интересные люди. По-моему, был Коцубинский, сын известного украинского писателя Коцубинского. У них в посольстве многих людей арестовали в годы большого террора, и это факт, который она всегда тоже упоминала. И к ней обращались из музея Коцубинского, сына Коцубинского, который был арестован, по-моему. Сына Кирилла расстреляли, и обращались с просьбой написать о Коцубинском. Она, по-моему, написала. Я не знаю, где этот музей. Наверное, в Киеве, надо съездить туда…