Y.N. Zassoursky online

Андропов, Черненко и Горбачев. Беседы с внуком.

katrin — Fri, 24 Sep 2010 12:40:56 +0000

Мы приехали из Франции в 1985 году. Были на заседании ЮНЕСКО вместе с Андреем Грачевым. Нам заказали VIP-зал. Из аэропорта мы туда приехали, а на стене висит портрет Черненко в траурной рамке. Увидя это, Андрей сказал: «Кончилась эпоха…». И действительно, кончилась целая эпоха. Нам объявили, что Черненко умер.
Началась та перестройка, которая в чем-то длится до сих пор, в чем-то уже кончилась, в чем-то удалась, в чем-то – нет. Новая эпоха началась с объявления о смерти, к которому мы все уже давно привыкли, потому что и до него умирали Генеральные секретари: Брежнев умер в день Милиции. Умер Андропов после большого скандала. Мы как раз были на очередной конференции ЮНЕСКО в Ташкенте, где обсуждались проблемы нового информационного порядка. Там был и Грачев, и Красиков - заместитель Генерального директора ТАСС. В это время был обнаружен над Тихим океаном по пути из США в Корею корейский самолет. В это время обсуждалось, как с ним быть. В конечном итоге самолет просто сбили. Это был большой международный скандал. В связи с этим мы должны были объяснять нашим зарубежным друзьям, что же там произошло, а сами толком ничего не знали.
Собственно и до сих пор никто ничего не знает, потому что США не объяснили, почему этот самолет там оказался. Наши огласили все подробности: он пересек где-то границу, нарушил свой маршрут, навстречу ему вылетел истребитель, который предупредил, что будет стрелять, самолет тем не менее, он не отреагировал. В итоге выстрелили по Боингу и весь экипаж погиб. Это был очень неприятный скандал. Было напряжение, которое показало, что из-за несогласованности действий был сбит самолет и погибли люди. Кстати его остатки так и не нашли. Вот такой был неприятный эпизод «холодной войны», совпавший с конференцией.
На конференции этой также обсуждалась Международная программа помощи в развитии коммуникации – IPDC. Это были сложные неожиданные вещи.
С одной стороны были сделаны шаги, чтобы смягчить обстановку, с другой – этот корейский самолет.
Мы недоумевали, почему так произошло, но потом выяснилось, что наш летчик-истребитель сбил самолет, потому что не ясно было, с какой целью он летит и почему не реагирует на предупреждения с нашей стороны. Я не думаю, что была реальная опасность. Просто в эпоху недопонимания иногда так происходит. Это даже акт проявления бесчеловечности, потому что наш самолет мог бы принудить Боинг сесть без применения оружия. Но все тонкости история умалчивает.
Черненко умер так себя и не проявив, поскольку это был больной человек. Он с трудом говорил. Это было не правильно. Некоторые моменты «холодной войны» были доведены до абсурда. Порой этот абсурд был ужасен, поскольку за ним стояли человеческие жертвы. Это было не оправдано.
Потом была история со смертью Черненко. Кстати, у Андропова же была искусственная почка, он с ней не долго прожил. А к моменту смерти Черненко уже не мог говорить, ему просто дали бюллетень, и он голосовал. Это, конечно, было жалкое зрелище.

А как так случилось, что пришел молодой Михаил Горбачев?

По разным причинам. Говорят, его поддерживал Андропов. Михаил Сергеевич был из Ставропольского края. Его предшественником в кресле секретаря по сельскому хозяйству был Кулаков. Считалось, что кто-то оттуда, из Ставрополья, должен быть. Вот и взяли молодого Горбачева. Он занимал важные позиции. Потом даже стал вести заседания Политбюро. У меня есть книга «Беседы с Горбачевым» сотрудника ЦК – Черняева, который работал с Горбачевым. Я познакомился с Черняевым, когда только поступил в аспирантуру, а он книгу уже заканчивал к тому моменту. Интересный человек, участник войны, руководитель Научно-студенческого общества (НСО). А я был членом НСО от факультета журналистики.

Какова была реакция общества на приход Горбачева?

Он не сразу начал править. Хоть и был секретарем ЦК, но опыта как такового у него не было. Горбачев сделал первую поездку заграницу - в Канаду. Но тогда он еще не был Генеральным секретарем. В Канаде он встречался с Александром Николаевичем Яковлевым, который до этого был заведующим отделением пропаганды ЦК КПСС и критически относился к политике СССР в области идеологии и говорил об этом Горбачеву.
Кстати, я был с ним знаком. У нас даже возникли некоторые конфликты. Были люди, которые хотели перейти на более консервативные позиции, поддерживали, на мой взгляд, какие-то нелепые идеи о русской лени. Был такой Юрий Дмитриевич Иванов, который все эти идеи и выдвигал. На нас Иванов нападал, мы обратились к Яковлеву, и он нас поддержал.

Горбачев и “Эхо Москвы”. Продолжение бесед.

katrin — Fri, 24 Sep 2010 12:34:27 +0000

Горбачев пришел к руководству довольно неожиданно, хотя были разговоры, что он может стать 2 или первым человеком в партии и, соответственно, в государстве. Из Ставрополя приходили разные люди на должность секретаря. Был такой Кулаков – секретарь ЦК, и после его смерти пришел Горбачев. Горбачев стал заниматься разными делами. Выдвинул несколько концепций.
После того, как он стал Секретарем ЦК КПСС, он поехал в командировку в Канаду. Там послом был Александр Николаевич Яковлев, до этого он был заведующим отделом пропаганды. Он был одним из тех, кто считал, что нужно отказаться от старых штампов, догматизма, культовых моментов. После поездки в Канаду Горбачев с ним сблизился. Когда Яковлев уезжал послом, мы ему говорили, что он едет в ссылку. И вернулся он из нее через 10 лет, именно столько он был послом. Он хорошо изучил страну и установил прочные отношения с Канадой. У него были разные идеи, как развивать Россию. У него был колоссальный опыт работы в с/х именно опыт развития в Канаде, да и в других сферах тоже.
Реально он столкнулся с большими проблемами, когда его избрали Генеральным секретарем ЦК КПСС после смерти Черненко в 1985 г. Горбачев стал думать, какую ему разрабатывать программу. У него было два направления: международное и внутреннее.
В международной жизни ситуация была сложной. Трудности были в том, что накалились отношения с США. Были и другие важные моменты. СССР ввел войска в Афганистан в 1979 году для того, чтобы поддержать новое руководство, пришедшее путем революции. Горбачев оказался у власти в момент тяжелого военно-политического кризиса. С одной стороны был конфликт в Афганистане, с другой стороны, американцы в Европе вводили свое ядерное оружие ближней и средней дальности. Эти ракеты не имели противодействия. Американцы размещали свои ракеты в Западной Германии. У нас тоже были такие ракеты, мы их размещали на западе страны.
С Кубы мы сами увезли ракеты по договору с США. США в свою очередь убрали ракеты из Турции. Мы взяли обязательства не ввозить больше свои ракеты на Кубу и не угрожать Америке, а они в свою очередь должны были перестать угрожать нам. Но это все было еще до Горбачева.
Именно в такой тяжелой обстановке (конфронтация с США и Афганистаном) Горбачев начал переговоры с Рейганом, а Рейган представлял в Америке крайне консервативный строй республиканцев, достаточно антикоммунистический, антисоветский, даже враждебный. В связи с этим возникали трудности с решением этой проблемы. В то время казалось, что мир на грани новой войны. Тогда Горбачев предпринял первые шаги, которые отличали его от других руководителей, он пошел на переговоры с американцами. Он полетел в Рейкьявик, в Исландию. И там вел переговоры с Рейганом по поводу урегулирования отношений. Эти переговоры имели определенный смысл, поскольку снимали напряжение, угрозу войны. Так как, повторяю, у ракет не было противодействия. Они стреляют с близкого расстояния и летят 20 минут, этого времени мало, чтобы подготовить какой-нибудь отпор. Да и трудно было определить, когда она вылетит. Был единственный признак: когда разогревают ракеты в шахте, она поднимает горячий воздух, из шахты вылетают вороны. И можно было стрелять прямо по воронам. Но это большой риск. Мало ли от чего взлетали вороны.
Нужно сказать, что в Европе были демонстрации по поводу этих ракет. В них участвовали многие прогрессивные люди, будущие политики, скажем, Шмит, Тони Блэр, Йошка Фишер.
Чтобы начать эти переговоры, Горбачеву нужно было укрепить свои позиции в стране. Когда он стал руководителем партии, он назначил новых людей на некоторые посты, министром иностранных дел он назначил Шеварднадзе, министром обороны - Язова. Мне не кажется, что это были самые удачные его назначения, но тем не менее он привел своих людей. У Горбачева не было своего клана, своего окружения. Это было его слабостью. У него не было своей команды даже на уровне референтов. Даже у Брежнева была такая команда. Дело осложнялось тем, что кроме Горбачева появились такие люди как Лигачев – бывший секретарь томского обкома. Он, конечно, выступал против брежневских последствий, но и имел свои взгляды.
Вот в такой ситуации Горбачев начал свое движение в плане международных отношений. Он стал двигаться в сторону разрядки, апогей был когда они обменялись визитами. Горбачев был с визитом в США и пригласил Рейгана с визитом в Москву. Рейган приехал, ходил по Красной площади с Горбачевым и ящичком, в котором лежали ключи от ядерного арсенала. То есть он мог запустить ракеты прямо там. Достаточно условная вещь, но это было сделано, чтобы никто не смог без него что-либо решить. За ним ходил капитан военно-морских сил США, а за нашим – полковник или тоже капитан первого ранга наших военно-морских сил.
Я об этом так подробно говорю, потому что я в этот момент был в Америке, мы изучали российско-американские отношения. Была создана международная телевизионная комиссия во главе с президентом Картером. Мы изучали отношения через телевидение. С нашей стороны туда я входил, Эдуард Михайлович Сагалаев и др. Кроме того, мы изучали американское телевидение, как они освещают отношения с Союзом. Когда американские телевизионщики поехали на встречу президентов двух стран, они привезли огромную массу аппаратуры, которая давала возможность транслировать в Америке то, что происходило на Красной площади. Эти приборы были небольшие, но имели сильные антенны, которые позволяли им передавать сигнал, может быть, через спутник. Они были установлены на здании гостиницы «Россия», которое Лужков уничтожил. Из этой гостиницы велось вещание, а это значит, что каждое утро американцы включали телевизор и видели Кремль и слушали новости из Кремля. И только ради этого гостиницу стоило оставить.
Сама картинка американских новостей изменилась: Кремль, заря на Москва-реке. Американцы, которые привыкли видеть в Союзе исчадие ада, врага, вдруг каждое утро стали видеть мирный Кремль да еще и передачи из него. Американские журналисты ходили по всем закоулкам Москвы, заходили в магазины и показывали все это. Иногда они говорили, что сколько стоит в магазинах. Бывали случаи, когда в Москве было дешевле, чем в Америке. Подходили к людям и спрашивали их. Наши люди очень неохотно шли на эти разговоры, боялись. Я помню тетку, которая сказала этим журналистам «Уйдите-уйдите отсюда». Но это все было очень натурально. Это было симпатично, потому что были показаны мирные люди и красивый город. Это был сильный шаг в сближении двух государств.
Вот такие были первые шаги Горбачева в международной политике. Он пробовал договориться и найти пути укрепления отношений. Кроме того, перед Горбачевым стояла задача разработать программу действий. И на 22 или 23 Съезде он выдвинул эту программу, которая включала понятие “Гласность” – открытость власти перед народом, больше никакой секретности. Конечно, в связи с этим работа радио и телевидения очень изменилась. Перед этим был взрыв на Котельнической набережной, дом взорвался от газа. Наши все СМИ молчали об этом, а все западные сразу же сообщили. Теперь же не было такой информации, которая бы не сообщалась населению.
Тогда появилось “Эхо Москвы”?
Это было позже, в 1990 году, мы еще дойдем до этого.
Сейчас речь идет о новой политики с Западом. На съезде была озвучена и вторая важная концепция – ускорение развития. Это то, что сейчас называется модернизацией. Но это ему не удалось.
Еще один тезис связан с обновлением технологических вещей и демократизацией. Перестройка – это шаг к обновлению экономики, но нужно было еще и обновить государственную систему. И в связи с этим речь шла об изменении некоторых статей Конституции, например, статьи, в которых КПСС имела право на монополию власти в управлении прессой. Ну а дальше речь шла о более открытой экономической деятельности. В целом концепция ускорения не была реализована.
На мой взгляд, это политическое увлечение, которое не было подготовлено умственным состоянием людей. Вместо решения экономических и технологических проблем перешли на активное решение политических проблем. Хотя было большое отставание в технологической сфере. Собрали Съезд Народных Депутатов, провели впервые настоящие выборы, на которых была реальная борьба между кандидатами, но там были допущены некоторые моменты, которые не соответствуют демократическому строю, но обеспечивают преемственность власти. КПСС остается у власти благодаря некоторым особенностям избирательного права: пришли к выводу, что нужно избирать представителей от всех слоев населения. Например, от КПСС – 100 человек, от Союза писателей – 10-20 человек, от Союза Журналистов – 20 журналистов и т.д. Этих людей выбирали не всеобщим голосованием, а по сословному преимуществу. Это нарушало принцип равенства голосов; ты идешь голосовать, а в это время выдвигают кого-то от писателей.
Горбачев сам действовал неправильно, и он сам не выдвинул свою кандидатуру, он идет по разверстке КПСС, то есть он боится поражения. И показывает недоверие к обществу и то, что с самого начала равенства не было. Сейчас у нас формальное равенство. Но тогда была возможность сделать прямое равное голосование. Но это сделано не было. До сих пор у нас нет доверия к населению, мы сделаем так, чтобы выбрали Горбачева, а то вдруг население выберет какого-нибудь сукиного сына, а он нам у власти ни к чему. Это не оправдано, потому что не дает возможности показать, кого хотят видеть люди у власти. Почему-то немцы, французы, поляки, даже индийцы не бояться выбора населения, ему доверяют, а мы – нет. Просто представители некоторых кругов нашего общества очень хотят сохранить за собой власть как наследство. Члены КПСС и сейчас там сидят. Ну, конечно, появились и новые, например, Сурков. Понятно, что его никто не будет избирать.

Но здесь есть и ловушка. Всенародная кампания Ельцина привела к развалу СССР.
Впервые из Кремля стали показывать прения. Это было очень интересно, прения проходили между выбранными депутатами, в частности, от ученых был избран Сахаров. И Сахаров сразу вступил в прения с Горбачевым. Это привело к дикому скандалу, Горбачев не хотел давать ему слово. Хотя у Сахарова были очень неглупые предложения, например, он предлагал переименовать СССР в Россию. Сахаров говорил, что неправильно страну называть по идеологическим соображениям, правильно – по географическому принципу. Горбачев, однако, позже признал правоту этих предложений. Но развитие опережало менталитет, ноги бежали быстрее туловища. Горбачев явно отставал. Вице-президентом избрали Янаева, который был до этого руководителем молодежной организации, знакомый Горбачева, пустой человек. Никаким он вице-президентом быть не мог. Это было очень смешно.
Но вернемся к Эху Москвы. Важным моментом в деятельности членов Верховного Совета журналистов было принятие, прежде всего, трех человек – Юрия Михайловича Батурина, космонавта, Михаила Александровича Федотова и Энтина – нового закона «О печати» - 12 июня 1990 года. Это сразу изменило нашу печать, не стало монополии КПСС, появилось много частных изданий, была отменена цензура, выросли тиражи. Например, «Новый мир» выходил тиражом в 1миллион экземпляров, «Известия» имели тираж 20 миллионов экземпляров, «Комсомольская правда», «Труд» - до 30 миллионов доходили тиражи. Я уже не говорю про еженедельник «Аргументы и факты» - там были и 30 и 40 миллионные тиражи. Свободное слово рвалось наружу, так сказать. Тогда мы собрались на факультете журналистики с Георгием Владимировичем Кузнецовым, заведующим кафедрой телевидения, Коротичем, редактором «Огонька», представителем Ассоциации радио СССР, Георгием Михайловичем Поповым, представителем Моссовета и Гавриилом Харитоновичем. Мы все создали организацию, подписали бумагу о создании радиовещания, но у нас не было средств. Моссовет и «Огонек» дали нам какие-то деньги, Ассоциация радио дала нам частоту и место, откуда вещать. Нам и принадлежало «Эхо Москвы». Главным редактором у нас был Сергей Корзун, у него очень хороший голос, он был отличный журналист, говорил по-французски. Потом пришел Венедиктов – нынешний руководитель радио.
Все мы были учредителями радиостанции. И 22 августа 1990 года начали вещать из студии на Никольской улице, рядом с Кремлем. Вещали каждый день, но не полностью. В январе 1991 года произошли события в Литве, литовские и наши войска захватили телевизионную башню. Литовцы начали вещать, а из Москвы поступил приказ на прекращение вещания, и телебашня была захвачена. И Корзун послал в Вильнюс своего корреспондента, и тот оттуда стал передавать по телефону информацию о штурме телевизионной башни. А в Москве все радиостанции передавали «Лебединое озеро», что угодно, только не то, что происходило в Вильнюсе. И только «Эхо Москвы» передавало информацию о происходившем, и все стали переключаться на него. Именно в это время оно и приобрело такую популярность. Это был смелый шаг, когда радиостанция говорит о том, о чем все в стране молчат. А потом был Путч. Во время Путча «Эхо Москвы» действовало очень смело. Но об этом в следующий раз.
Первую годовщину «Эха Москвы» мы отмечали в ресторане «Славянский базар», рядом с Кремлем. Людей было мало.
Когда Горбачева объявили больным, уже никто ничего не мог сказать, и «Эхо Москвы» давало свою версию. Оно впервые стало важным источником информации.

Брежневские времена. Беседы с внуком.

katrin — Tue, 08 Jun 2010 09:55:09 +0000

Расскажите про брежневские времена, про “пересменки”. Что вы запомнили?
Было много событий, связанных и несвязанных с введением новых технологий. Во-первых, был китайский опыт, который многие предлагали учесть. Китайцы в лице Дансиано Пино, который стал руководителем этой страны, предлагали свой вариант 4х модернизаций: экономики, легкой промышленности и др. сфер. Модернизация базировалась на новых информационных технологиях, таких как ЭВМ, и на расширении доступа к информации, чему способствовали новые коммуникационные программы, проекты. Это было серьезной проблемой, которая задержала развитие нашей кибернетики, наших ЭВМ на подходах к использованию электронно-вычислительных машин как инструментов для обработки и хранения информации. Мы вернулись к этому только в 90-е годы.
Но при этом в брежневское время были свои задачи по модернизации, инновации, то есть все это как бы происходило, но общество оставалось статичным. Почему так?
Общество не принимало новшеств, их рассматривали как какую-то экзотику. Мы, соответственно, пытались объяснять, что такое электронные машины в журналистике, как мы будем писать электронным пером. Но ведь очень хорошо можно писать и гусиным пиром. Пушкин не владел компьютером, тем не менее, писал отличные стихи и прозу. Это всё истолковывалось против внедрения компьютеров, потому что они механизируют словесное творчество, что было неправильно. Застой был связан с боязнью новых технологий: просто не знали, что делать с компьютерами. Говорили, что нам хватает нашей «Правды» на 6 страницах. Потом было их 12, но этого все равно мало. Большой тираж мы можем печатать на ротаторе, набирать на офсетных машинах или плоскопечатных. Это закрыло путь к введению новых технологий в издательское дело. В других сферах происходило тоже самое. Я же говорил о том, что у нас были существенные сдвиги в области компьютерных технологий, совершенно современные компьютеры были созданы и в университете, но это не было нужно потребителям, грубо говоря. В какой-то степени их использовали военные, когда американцы стали широко внедрять ЭВМ в свои оборонительные системы, у нас в порядке противодействия американцам попытались сделать тоже самое, но было уже поздно. Прелесть новизны исчезла и мы, соответственно, оказались в застое. Там были и другие приостановленные концепции. Искусственный интеллект. Даже если это направление и развивалось, то очень медленно. Сейчас этой темой занимаются более активно.

Если говорить об успешных моментах, развивалось самолетостроение. А если говорить о гражданской технике, то автомобилестроение не сумело сдвинуться с места реально, выпускали несколько модернизированные модели Фиата и называли их «Жигулями», это не такой уж большой успех, но это делалось. Здесь машины не прогрессировали. Да, собственно говоря, машины Волжского автозавода и сегодня такие же, как были в 60-х годах.

Что происходило в сфере культуры?
Развивался балет. Были балетные конкурсы, привлекавшие различных зарубежных артистов. Были кинофестивали, которые открыли нам много западных кинорежиссеров и сценаристов. Скажем, тогда получил известность Григорович со своими балетами ну и некоторые другие артисты и художники.

Нетрадиционное искусство вызывало опасение. Вот скажем, была выставка московских художников, где были нетрадиционные картины. К сожалению, она не получила признания, выставка была смята теми, кто ее не принимал. Потом в постперестроечные годы к ней вернулись и стали говорить, что это было достижение.

А как выглядели занятия наукой в те годы?

Прежде всего, мы считали, что надо внедрить новейшие технологии, социологические исследования, исследования восприятия.

Насколько я знаю, в социологии тоже были какие-то репрессии.

Репрессии были, но здесь было важно научиться измерять влияние газет, радио. И мы делали это. У нас была создана социологическая лаборатория, во главе которой был Евгений Павлович Прохоров. Не все работники серьезно относились к этому, но тем не менее лаборатория что-то сделала. Были опубликованы исследования почты Аллы Исааковны Верховской, работы по интервью Шумиловой Татьяны Валентиновной, работы Ларисы Николаевны Федотовой по социологии медийного пространства.

Мы считали, что нужно изучать проблемы эффективности СМИ. Здесь были трудности. Одним из теоретиков этого направления был Грушин Борис Андреевич, который в это время уехал в Чехословакию и там работал в журнале «Вопросы мира и социализма» - это журнал международных коммунистических народных партий. Там Грушин успешно развивал свои идеи, опубликовал очень важную и интересную книгу «Знание о мире и мир знаний»: знание о мире – это изучение мира социологическими знаниями, а мир знаний – это социология. В его отсутствие мы пригласили читать лекции другого специалиста Юрия Алексеевича Леваду. Когда мы опубликовали эти лекции многие философы и социологи обрушились на нас, считая, что мы идем на поводу у зарубежных теорий, это не плодотворно. Мы имели неприятности, нас вызывали в партком, Леваде затормозили получение звания профессора. Они делали вот такие глупости с ученым видом, защитники ортодоксальной марксистской мысли. На самом деле это были выступления, которые мешали трезвому осознанию того, что в Советском Союзе происходило, потому что наши исследования помогали выявить реальную степень влияния партии и идеологии на население и реальное отношение к политике, а это не входило в планы руководства КПСС.

Был поразительный случай. У нас велось исключительно интересное исследование по параметрам общественного развития под руководством математика, который, к сожалению, быстро умер. От нас участвовали интересные люди, скажем, Пронин Евгений Иванович, он сделал ряд интересных работ по изучению восприятия негативных и позитивных слов, что важно было для определения ценностных ориентаций наших журналистов. Слово «свобода» - воспринималось, как негативная коннотация. Свободный мир – западный мир, бегство от социализма. Вот такие были интерпретации. Это конечно отвратительно, но это было так. Все это затрудняло ход исследований. Мы Леваду опубликовали, они затруднили ему получение звания профессора и доктора наук. И мне были обвинения, но мы продолжали работать и говорили, что работой докажем свою правоту. Одно из наиболее интересных исследований было исследование перспектив развития телевидения и печати. Там были интересные выводы. Скажем, очень перспективны местные районные газеты, потому что у них есть своя небольшая аудитория, которую можно активизировать, мы считали, что эти газеты должны перейти на еженедельники, потому что в сельских условиях ежедневно доставлять газету трудно. В мире газеты подобного типа издаются как еженедельники, а у нас, даже если взять Звенигородский район или Одинцовский, это огромные территории, и возить там эту газету тяжело. Да и журналисты тогда могут сделать более интересные аналитические материалы, которые будут востребованы читателем, а где у кого какую корову украли, все узнают и без газеты. Главное, это давало возможность осмыслить эту жизнь в районе.
Мы предлагали развивать новые телевизионные каналы, в том числе специализированные. Все эти предложения были оформлены в виде большого аналитического доклада. Уже потом руководители радио и телевидения стали изучать этот вопрос, и стало ясно, что радио и телевидение развивалось так, как мы это предсказывали. Тогда же были приняты постановления ЦК о рекламе в районных газетах. Работа велась, и была проделана огромная работа, но никто за нее ни кандидатских, ни тем более докторских не получал. К сожалению наша университетская и научная среда на это не откликнулась, но мы продолжали эти исследования в новых условиях и избежали закрытия нашей лаборатории.

Зарубежье

katrin — Sun, 02 May 2010 12:38:16 +0000

Мне дали стипендию ЮНЕСКО. Там было предусмотрено посещение 3-х стран: Франции, Англии и Германии. Я очень хотел поехать в США, в то время это была моя главная мечта. Но я начал с того, что поехал во Францию. Самолет тогда летал через Прагу. Это был двухмоторный реактивный самолет ТУ-104. И в это время в Праге оказалась Светлана Александровна, моя супруга. Она приехала туда на стажировку. Это был 1959 год. Я первый раз приехал за границу. Жена меня встретила и повезла в гостиницу, где она остановилась. Гостиница называлась «Интернационал». Это была одна из самых больших гостиниц в районе Дейвице, конечно, партийная. Светлана сказала, что я ее муж и попросила, чтобы меня разместили в ее номере. У меня попросили паспорт. Но у нас с женой были разные фамилии. Тогда ей сказали, что не могут нас вместе поселить. Тогда нам пришлось ему объяснять, что у нас разные фамилии, и что мы все-таки хотим провести ночь вместе. Заграницей очень сложно доказать то, что ты женат, тем более если у вас разные фамилии. Штамп в загранпаспорте не ставится. И все-таки мне пришлось остановиться в другом месте. Светлана очень обижалась.

Утром мы пошли гулять. Мне было очень интересно, потому что я впервые оказался за пределами Советского Союза. Я, конечно, бывал во многих местах: в Барнауле, Харькове… Но никогда не выезжал заграницу. Прага была первым иностранным городом, который я увидел. Это был очень интересный город, очень красивый, необычный. Он был живой. Это было только самое начало развития социалистической Чехословакии, многое оставалось от старых традиций и буржуазных порядков. Была реклама, особенно рекламы авиационных компаний. Варцевская площадь. Народная улица. Жизнь на улицах была живая. Мы ели там шпекочки, пили пиво. Потом она познакомила меня со своим коллегой, который занимался чешской литературой. Он был специалистом по поэзии. Но ему тоже пришлось пережить в Чехословакии массу неприятных моментов. Например, ввод советских войск. После этих событий он потерял эту работу и работал в китайским посольстве водителем. Но тогда он был молодым научным сотрудником, и с ним было очень интересно.

Он нам показал Прагу. Мы пошли гулять, увидели пивную. Она называлась «Пивная двух кошек». Потом меня повели в концертный зал «Люцерна». Там были эстрадные выступления.

Город жил очень интересной и насыщенной жизнью. Там было много красивых средневековых зданий. Мы обошли всю Прагу, и это было для меня как бы вхождение в новый мир готической Европы, Европы которая жила теми религиозными, церковными, архитектурными принципами, чем скажем Москва.

В Праге я пробыл 1 день.

Потом я полетел в Париж. Естественно я был первый раз в Париже и мне в Москве еще мой приятель, который занимался французским языком, несколько раз бывал в Париже в качестве переводчика и хорошо знал город, сказал: «Когда приедешь, поезжай на вокзал около станции метро Инвалиды и оттуда пройди до посольства». Я действительно так и сделал, дошел с чемоданом до посольства, меня впустили и сказали, чтобы я шел и поселился в гостинице «Айрэ».

Это был такой неожиданный момент, когда я вынужден был в таком ускоренном темпе знакомится с Прагой и с Парижем, сразу два замечательных города, которые я до сих пор считаю жемчужинами европейской культуры. Они, конечно, разные по своему характеру. Прага сохранила очень много древних зданий и в этом смысле она кажется даже старше, чем Париж, хотя по годам это, может быть, и не так. В Париже же была произведена перестройка домов, корректировка улиц после Парижской коммуны, после 71 года. И он, конечно, был новым городом.

В Париже был другой воздух, мне показалось, что там пахнет жареным оливковым маслом. А потом я прочитал в книге воспоминаний Эренбурга, что он тоже обратил внимание на то, что Париж пахнет оливковым маслом, которое жарится.

В Париже я должен был пойти в ЮНЕСКО и там встретится с теми, кто выдал мне стипендию. Я пошел туда на следующий день, пешком, и там познакомился с человеком, который отвечал за мою стажировку, его звали Евсений Дапус, он был турок, я с ним до сих пор дружу и недавно видел его в Париже на юбилейной сессии Международной ассоциации по изучению средств массовой информации. Еще я там встречался с разными работниками ЮНЕСКО. В ЮНЕСКО тогда была сложная ситуация. Итальянец, который его возглавлял, заболел и должен был уйти в отставку. Но меня это не касалось, мне было интересно посмотреть материалы ЮНЕСКО, само здание, которое только что открылось на площади Фонтенуа. Это район министерств, недалеко от берега Сены. Там было много военных учреждений, недалеко была военная школа, Марсово поле, где прогуливали лошадей. В Париже была осень, и было очень интересно на все это посмотреть.

У меня были друзья в Москве, в агентстве ТАСС, и они мне дали телефон Парижского отделения этого агентства. Я пошел туда и там познакомился с Валентиной Михайловной Сысоевой, которая была корреспондентом и возглавляла это представительство. Она мне показывала Париж, было чрезвычайно интересно и увлекательно.

Застойное время

katrin — Mon, 07 Dec 2009 14:05:15 +0000

После хрущевской оттепели продолжалось какое-то движение, связанное с новыми технологиями, были сделаны шаги по развитию компьютерной технологии. По крайней мере, в Московском университете были созданы очень мощные компьютеры старой формации. Но в конце 50-х - начале 60-х годов появились противники ЭВМ. Это люди, которые считали, что прогресс идет слишком быстро, один из них – Трапезников - задавался вопросом, сколько времени мог продолжаться этот научно-технический прогресс, ждал его конца. Мне кажется, что именно это и отражало застойные идеи, идеи о том, что нельзя все время развиваться, надо когда-нибудь и остановиться. В то же время известно, что если вы не двигаетесь вперед, то вы отстаете от тех, кто двигается в любую сторону. Это опасное состояние. Оно у нас было. Как пример я могу привести нашу конференцию по использованию ЭВМ в деятельности журналистов. Мы провели эту конференцию, на ней выступали не только наши, но и зарубежные журналисты, скажем, профессор по международной ассоциации исследованиям массовой коммуникации Хамелинк, Нортон Скренк, Джордж Гербнер, Герберт Шиллер. Они считали это важным перспективным направлением, а мы считали, что сможем внедрить компьютеры в процесс выпуска газеты и сбора новостей. Но когда мы успешно завершили работу над кандидатскими диссертациями и защитили их, попытки внедрить ЭВМ в деятельность газет, в частности в «Правде», не увенчались успехом. Директор типографического комбината «Правды» сказал, что у него большие тиражи, которых в Америке нет, поэтому здесь компьютеры не применимы. Мы говорили, что дело не в тиражах, а в том, что применение ЭВМ упрощает процесс набора. Кроме того, мы считали, что важно использовать ЭВМ не как счетные машинки, а как машины, которые фиксируют текст. Мы разработали программу. У нас были два аспиранта, которые этим занимались: Людмила Кудрявцева, аспирантка Элеоноры Анатольевны Лазаревич на кафедре Техники газетного дела, и Михаил Терентьевич Страхов – заведующий лаборатории по новым технологиям. Их опыты были успешны, но директор комбината «Правды» Фельдман сказал, что всё это неприменимо к советской прессе, у нас большие тиражи. Мы приводили ему доводы о том, что в американской прессе объем газет очень велик даже при небольшом тираже. И если мы возьмем тираж 200 тысяч, а страниц в номере 72, 100, даже 120, всё равно, даже тираж 10 тысяч уже создает огромное количество текста, чтобы его набирать с помощью компьютера. Это на него не подействовало. Он сказал, что сейчас он этим заниматься не будет. На этом не прекратилась эта история, потому что после начала перестройки дальше продвинулись исследования компьютера в качестве инструмента хранения и обработки информации, он изменил свою точку зрения, когда изменилась экономика газеты. Газета после гайдаровских реформ 1992-1993 годов стала нерентабельной ввиду повышения цен на бумагу, перевозку и доставку. В этих условиях ратовать за газету было трудно, тогда он перешел к журналистике, которая была не связана с новостями. И только когда к власти пришел Горбачев, и стали более активно развивать новые технологии, Фельдман решил заняться ими и написал докторскую диссертацию о том, как полезно и важно внедрять ЭВМ в развитие газетного производства. Тут можно только развести руками. Ну что тут сделаешь, когда человек стал на пути внедрения новых процессов, а потом стал заявлять о них как носитель новаторских тенденций. Новаторство для престижа. Но поезд уже ушёл. Денег не было, чтоб покупать эту технику, поэтому у нас внедрение компьютеров в газетное производство сильно задержалось. Это сказывается и сегодня.

Юбилейное

katrin — Sun, 08 Nov 2009 10:14:49 +0000

Накануне юбилея я отвечал на вопросы студентов и аспирантов факультета журналистики.

-Какое время суток вы больше всего любите?

- Утро.

- Что Вы любите делать в это время?

- Ходить или бегать, но сейчас я не бегаю. Люблю ходить по парку. Смотреть, как начинается день. Дышать свежим воздухом.

-Могли бы Вы вспомнить такое событие, которое в корне изменило бы Вашу жизнь? Было ли такое?

- Первое событие – это война. Я планировал одно, а получилось другое. Я учился в 4 классе и планировал заняться математикой и физкультурой. А с началом войны мы эвакуировались в Барнаул и прожили там до мая 1943 года. Я закончил 6 класс, и мы вернулись в Москву.

- Какие качества Вы цените в женщинах?

- Мягкость характера. Но это почти не встречается в наше время.

- Как Вы считаете, почему президенту Обаме дали премию Мира?

- Для поддержания мира, для развития политики, которая будет способствовать этому. Поскольку он был избран в такой сложной конкурентной борьбе, которая была не только между демократами и республиканцами, но и между теми, кто отказался от расовых предрассудков и теми, кто их ещё сохранил. Таким образом хотели подчеркнуть уважение к нему миролюбивой общественности, которая выступает за мир, за развитие человечества и человечных отношений.

- Скажите, а Вы верите в то, что Обама действительно сможет изменить существующую мировую обстановку, улучшить ее?

- Это зависит не только от него, но и от партнеров, которые с ним работают. Один человек этого не может сделать. И тут сложная ситуация. Мне трудно сказать, насколько тверд он в своих решениях, насколько он в состоянии поддерживать линию на мирное решение конфликтов. Мне кажется, что он не имеет достаточного опыта. И это является одной из опасностей для него и его администрации. Конечно, он получил уже определенный опыт, но этот опыт скоротечен, его ещё надо пережить. Тогда он будет действовать более осмотрительно. Вообще я верю в его возможности. Но все-таки он не подготовлен с точки зрения опыта, практики, политической деятельности. Я считаю, что премия эта формально преждевременна, поскольку мир он не установил, реального вклада в создание мира не внес, кроме того, что он сделал шаги по улучшению российско-американских отношений.

- Было ли что-то, что Вы никогда не делали, но хотели бы сделать в ближайшее время?

- Мне трудно сказать. Я не собираюсь в ближайшее время делать никаких экспериментов. Пока я иду по накатанному за 80 лет пути. Были всякие сложности, но пока я не вижу новых вызовов, на которые я должен реагировать резким образом.

- Вам нравится жить в Москве?

- Нравится. Я здесь родился. Конечно, Москва меняется не в лучшую сторону, многие дорогие для меня места утрачивают привычный облик. Пропадает аромат Москвы – столицы России. Возникает конгломерат зданий разных стилей, близких скорее новому, индустриализирующемуся Востоку, чем традициям европейского русского пространства.

- Какое место вы больше всего любите в Москве?

- Я люблю переулок, который сейчас называется Зоологической улицей. Там зоопарк. Это место мне особенно дорого, поскольку я там провел много времени своего детства. Там все изменилось в последнее время. Где раньше был мой дом и дома наших соседей, теперь построены новые дома. Но все-таки что-то осталось. Осталась какая-то аура. Рядом был Тишинский рынок, куда меня водила бабушка, когда ходила за покупками. Тоже приятное место, но он совершенно исчез в том виде, в котором я его помню. В этом смысле Москва, конечно, утратила многое из того, что было мне дорого.

- Скажите, пожалуйста, а как Вы относитесь к однополым бракам?

- Отрицательно. Это конечно дело тех, кто вступает в них. Я никогда не вмешиваюсь в это. Но не одобряю. Дело в том, что брак должен разрешиться развитием семьи, в которой должны быть дети. Однополые браки не способствуют развитию семьи. И здесь, конечно, особенно сложное положение у мужчин, которые никак не могут обзавестись детьми без представителей противоположного пола. Однополые браки бесперспективны. Они связаны с особым укладом тех, кто хочет вступить в этот брак, с их неспособностью и нежеланием вести традиционную совместную жизнь, может с болезнями, наклонностями, физиологическими особенностями. Я не могу их за это осуждать, но и одобрять и поощрять я бы не стал. И наказывать тоже. Не мое это.

- Вас когда-нибудь задерживала милиция?

- Никогда.

- Вы играете в азартные игры?

- Нет. Играл я только в Риге, на берегу рижского залива в «дурака», когда в жаркую погоду некуда было пойти. Но это не азартная игра, поскольку на деньги я никогда не играл.

- Какие игры вы вообще любите?

- Я играл в волейбол, детский футбол. Могу кататься на лыжах, но это не игра. Ну что ещё? Думаю, этого достаточно.

- Вы когда-нибудь ездили на мотоцикле?

- Нет. Вы знаете, это я видел только, когда Иван Иванович «оседлал» этот вид транспорта, и всегда с некоторым опасением смотрю на это. Мотоцикл – это может быть интересно, но это не мой интерес. Лыжи, бег – приятнее для меня. Сейчас, может быть, мне тяжелее это делать. Но на мотоцикле мчатся так, чтоб чувствовать ветер, сопротивление воздуха, - от этого я удовольствия не испытываю. Сейчас я явно садиться на мотоцикл не собираюсь. В свое время я часто ездил на велосипеде, сейчас не езжу, но возможно ещё соберусь. Естественно, не на велосипедных гонках, а для своего удовольствия или для передвижения, если никакого другого транспорта не окажется.

- В 40-х, 50-х годах многие представители творческих научных кругов имели опыт употребления веществ…

- Наркотиков?

-Да. В частности ЛСД.

-Я никаких наркотиков никогда не употреблял. Мне они удовольствия не доставляют. Я, конечно, никогда их не пробовал, но мне достаточно того, что я видел, как разваливались личности тех, кто употреблял наркотики. Это меня не привлекает. Я думаю, что это нехорошо для здоровья. Если нужно получить какое-то особое удовольствие, связанное с физическими действиями, лучше пойти погулять, побегать, подышать свежим воздухом, прогуляться на гору.

- Был ли в Вашей жизни опыт мистических переживаний?

- По-моему, не было. Сны интересные бывают. Когда-то меня пытались показать экстрасенсу, но он сказал, что не может со мной работать, потому что я сам обладаю какими-то такими качествами. Но сам я этого не испытывал. У меня была аспирантка в Латвии, которая знала какие-то явления, которые связаны с проявлением подобной энергии у человека. Она мне давала терку, которая крутилась в руках, прут, там, где есть пересечение ручьев, прут тоже крутился. Это относится к физике человеческого тела. Эти проблемы не изучены толком, проблемы физических свойств человека как предмета. Ясно, что у человека есть заряд электрической и других видов энергии. Уровень энергии отличается у разных людей, и физики считают, что это влияет на развитие человека и его способности. Особенно это касается экстрасенса, когда он крутит вилки, ножи, ручки и все прочее. Но серьезные физики, с которыми я говорил, считают, что токи – очень тонкие инструменты, их трудно изучать, но они есть в человеческом организме, и могут производить какое-то действие в зависимости от того, насколько большим запасом энергии этот человек обладает.

- Что выводит Вас из себя?

- Надоедливые вопросы. Настойчивые попытки выведать какие-то вещи у меня, заставить что-то делать, просить того, чего я не хочу. Это меня может раздражать. Раздражение проявляется по-разному, но только не в физических действиях против тех, кто ведет себя не так, как мне нравится. Такие неприятные моменты бывают, но не часто.

- Вам когда-нибудь угрожали?

- Угрожать может, и угрожали, но эти угрозы были не очень серьезными с точки зрения их реализации.

Взрослая жизнь

katrin — Tue, 08 Apr 2008 09:29:36 +0000

Я, по-моему, рассказывал, как я перешел на факультет журналистики. До этого я руководил заочным отделением и в 1952 году я был принят на наш факультет. В 1953 декан факультета Худяков назначил меня заместителем декана по заочному отделению.

На заочном отделении училось несколько студентов разного возраста. Среди них был Николаев или, например, был у нас такой студент Лев Колодный. Он начинал работать в газете и очень любил петь. Наше заочное отделение помещалось на Моховой, 11, рядом с тогдашней библиотекой. Теперь там актовый зал. Вот там он выходил на лестницу и пел. Была у меня сотрудница, ее звали Динара, она тоже с ним пела. Потом этот парень закончил наше заочное отделение и сейчас он, кстати, очень интересный человек. Он написал книгу о Шолохове и о «Тихом Доне», поскольку нашел подлинник «Тихого Дона». Замечательный журналист, я его очень уважаю.

Когда Ваня еще не родился, а Светлана Александровна была в родильном доме, произошли важные события. Заболел Сталин. Я должен был писать ей об этом. И когда он умер, все были очень взволнованы и многие ходили в Колонный зал смотреть на тело Сталина. Конечно, все были потрясены, многие плакали, были истерики. Наша знакомая Нина Максимовна Елкина пошла туда и попала в такую толчею, что была еле жива. Михаил Васильевич Игнатов ее оттуда вытащил. Я не хотел идти, но меня туда повел мой друг Александр Сергеевич Дмитриев, участник войны. Он решил, что ему надо пойти проститься со Сталиным. Мы вышли поздно ночью и к утру, мы дошли почти до Трубной площади. Но в это время объявили, что доступ к телу заканчивается, и мы не попали. Была ужасная толчея, много людей погибли. Мы услышали только решение ЦК о том, что теперь в стране новое руководство, куда вошел Маленков. Он стал первым секретарем и председателем министров. Это означало конец эпохи нашего юношества и новое начало для взрослой жизни.

Смерть Сталина изменила ход нашей работы, изменила журналистику в целом, изменила факультет. Вскоре после этого к нам приехал секретарь ЦК. Началась новая жизнь, и начался процесс десталинизации.

Летом 53 года была дикая жара, и в это время я ожидал, что Светлана Александровна родит. Тогда нельзя было сказать, кто будет мальчик или девочка. Светлана Александровна жила на даче, она уже поправилась сильно и, по-моему, ходила с палкой, в жару очень страдала. Но потом она приехала в Москву, ее отвезли в родильный дом. Утром я позвонил туда, и мне сказали, что родился мальчик. Это было важное событие. В августе 1953 года появился Ваня. Мы решили так его назвать по контрасту с моим прекрасным именем, которое, я, кстати, очень люблю и уважаю. Мы решили особо не выдумывать и взять имя, которое носил отец Светланы Александровны. Дед Ваня, Иван Леонтьевич. Он был сибиряк, занимался кораблями, водил корабли по Лене. Он был очень интересный, живой. Светлана его очень уважала.

После того как у нас появился сын, возникла проблема, где жить. Мы все жили в Кабанихином переулке, в одной комнате: я, Светлана Александровна и Иван Ясенович, только появившийся, совсем маленький человек, но уже достаточно энергичный и очень разборчивый в отношении к тем, кто к нам приходил. Тогда у нас были друзья, аспиранты, и мы собрали всех в сентябре отмечать День рождения. Ивану не было даже месяца, но он уже двигался в коляске, у него были погремушки, он их хватал. Пришли мои друзья, Олег Мелихов, к сожалению, его нет в живых, Леонид Григорьевич Андреев, Константин Емельянович Цуринов, замечательный знаток испанской литературы. Он начал шутить с Ваней и тот заплакал. Цуринов был человек темный, с небритым лицом, и Ваня, наверное, испугался.

Ну и тут мы должны были выяснить, где же нам жить. Как вы знаете, мой папа специально ушел из Научного центра, чтобы получить квартиру. Получил он ее, в конце концов, в шестидесятые годы. А у нас в университете в это время открыли наше новое здание, и был построен 14-этажный дом для преподавателей. И мне там неожиданно дали двухкомнатную квартиру. Мы должны были туда поселиться с Ваней, но Светлана Александровна как-то смущалась насчет того, как она будет жить в этой квартире.

Были варианты, можно было получить большую площадь, скажем две комнаты в трехкомнатной квартире, но с соседкой. И нам предлагали жить с Анной Ивановной Кайдаловой, замечательной преподавательницей русского языка, участницей войны, однокурсницей Светланы Александровны. И она очень загорелась этой мыслью, жить вместе в этой квартире. Я был этим, конечно, очень удивлен и сказал, что с этой очаровательной девушкой я, тем не менее, жить не собираюсь, я уж лучше поживу со своим сыном и со Светланой Александровной. Так мы и решили. У нас получилась квартира небольшая, по-моему, метров 28, на четвертом этаже, без балкона. Четвертый этаж хорошо, можно подниматься пешком.

Это было хорошее место, еще тогда не было застроено. Мы могли ездить туда на двадцать третьем автобусе или на «одиннадцатом», через площадь Революции, через ВЦСПС, а потом на автобусе, который шел во Внуково, там тогда уже был аэродром, но небольшой, и самолетов летало немного. Вот мы туда ездили, и приходилось ходить пешком от места, которое называется ДНР, Дом научных работников, там был магазин, в который мы ходили, от угла Ломоносовского и Ленинского проспекта. Их тогда еще не было, на их месте была сплошная стройка.

Тем не менее, был новый дом, мы должны были покупать туда мебель, все было очень сложно, много хлопот. У Вани были няни. Первая няня была Валя, такая молодая дама, она потом ушла куда-то работать. После нее у нас была Хасиня, очень интересная женщина, она была мусульманкой, соблюдала все мусульманские законы. Она очень внимательно следила за тем, чтобы Ванечка был чистым и, когда к нему подходили, она говорила: «Не подходите к нашему чистому ребенку». Она также очень любила посуду. Я помню, что когда я сварил в кастрюле свинину, она была страшно возмущена. Когда в доме была грязная посуда, она считала, что это никуда не годится.

Ванечка был очень активный мальчик. Мы жили втроем в этом доме, а дом был еще не достроен. Вообще, он состоял из 3-х частей: первая часть – корпус Б, вторая – корпус В и центральная часть – корпус А, где мы как раз и жили. Центральная часть называется площадь. Мы здесь поселились, и здесь же можно было заниматься работой со студентами. Это, конечно же, занимало много времени, поэтому я ушел из издательства и работал в это время только на факультете с заочниками.

Факультет, десталинизация и “ночные вазы”

katrin — Fri, 14 Mar 2008 10:56:19 +0000

В Университете я должен был заниматься историей зарубежной журналистики, поскольку для меня это интересно по роду работы, особенно американская литература. Здесь я был сначала заведующим заочным отделением, встречался с журналистами, которые работали и оканчивали наш факультет. Это очень «живые», талантливые и интересные люди. Среди них был замечательный журналист Николаев, работавший тогда в «Огоньке». Он пришел на факультет после службы на флоте и заслуженно получил свой диплом журналиста. К нам хотел поступить известный в то время дипломат и переводчик Олег Трояновский - он работал тогда в МИДе, но передумал и поступил на факультет иностранных языков. Потом он работал переводчиком у Хрущева, бал послом в США, ООН. 23 февраля я перешел на постоянную работу на факультет и мой перевод совпал со знаменательным событием. 3 марта умер Сталин.

Началась совершенно новая эпоха в жизни и журналистике. К нам на факультет пришел выступать Шепилов - секретарь ЦККПСС по идеологии. Он говорил, что нам нужно заботится не только о машинах, новых разработках, но и о том, чтобы люди могли получать хорошие продукты, что нужно накормить страну мясом. Шепилов говорил и о международной политике, о том, что конечно у нас есть враги империализма, но не надо называть их «кровавыми собаками», нужно и с ними вести диалог, находить общий человеческий язык.

Это выступление было очень важно в условиях смены политического курса страны. Именно тогда начались аресты врачей-империалистов, процессы против космополитов, журналистов пытались использовать во всех этих ужасных методах борьбы и прочее. Тогда это выступление Шепилова звучало как отказ от той линии, которая проводилась к 70-летию Сталина. На смену гонениям на космополитов, раскрытию псевдонимов журналистов пришел новый абсолютно подход к журналистике. Наш факультет просуществовал тогда меньше 1 года, и мы оказались уже в другой стране.

С этого выступления Шепилова на факультете началась десталинизация. Ну а дальше 1956 год XX съезд партии, который произвел на нас неизгладимое впечатление и сделал отечественную журналистику живой, интересной, энергичной. Тогда и пошли те знаменитые шестидесятники, которые создали новую культуру журналистики, культуру общения, новые ценности. В этих условиях факультет журналистики был тем эпицентром, внутри которого назревало много конфликтов, потому что студенты и преподаватели были разные, и у каждого было своё мнение, которое они отстаивали. Наш преподаватель В. П. Росляков написал об этом роман «От весны до весны», в котором описал, как бурлит факультет по поводу того продолжать ли сталинский курс или следовать идеям, высказанным на XX съезде (идеям десталинизации). Всё это проходило непросто, многие всё ещё жили старыми штампами, и мы устраивали студенческие собрания, на которых активно обсуждалось происходящее. Одной из таких активистов была Оля Кучкина, которая и сегодня выдающийся журналист, остро реагирующий на все происходящие изменения в жизни страны. Я думаю, это было очень интересно и преподавателям и студентам. Подобные собрания были очень сильной школой преодоления сталинизма.

С этими событиями было связано начало моей деканской карьеры и забыть всё это просто немыслимо, ведь именно здесь рождались новые журналисты и, соответственно, новая журналистика.

Потом наш декан добился того, чтобы меня послали в качестве стипендиата ЮНЕСКО во Францию и Англию, с целью изучения подготовки журналистов в этих странах. Я оказался в центре журналистского образования, познакомился с профессорами, журналистами из разных стран. Это было интересно и очень полезно для меня. Я посетил центры журналистского образования во Франции и Англии, изучил учебные планы, и это сделало своё дело. Вернувшись в Москву, я использовал всё увиденное мною при составлении учебного плана для наших студентов. План учитывал опыт европейской журналистики. Это было очень важно для нашего факультета, потому что, с самого образования мы стремились развиваться сообща с западной журналистикой, не абстрагироваться от неё.

Поездка была полезной и для меня лично. Во-первых, это была прекрасная возможность улучшить свои знания французского языка. Во-вторых, я посмотрел жизнь Франции того времени, это был другой мир. Конечно, она не так сильно, как сейчас, отличалась от тогдашней жизни в Союзе, но тем не менее.

Я жил в роскошной гостинице на знаменитом бульваре Распай, недалеко от центра Парижа, рядом с площадью Инвалидов и Посольством. Понятно, что эта гостиница не сравнится, скажем, с харьковской гостиницей, но в тоже время в парижской гостинице не было туалета! Был умывальник и кран с водой, а унитаза не было, вместо него была специальная тумбочка с горшком. У них она называлась «ночная ваза». Нужно поднять верхнюю крышку и туалет готов. Повторюсь, что это был респектабельный отель в центре Парижа. Сейчас там тоже есть модный большой отель, но уже без «ночных ваз».

Всё-таки здесь нужно учитывать, что это было послевоенное время, которое породило подобные особенности в жизни людей.

В английской гостинице тоже были свои особенности. В Англии климат схож с русским, и в отеле было холодно. Так вот, чтобы не замёрзнуть, нужно было надевать теплые вещи или же греться газом, а чтобы газ подавался и обогревал комнату, нужно было бросить в специальный автомат несколько пенсов или шиллингов, и только тогда становилось тепло. Ещё одной особенность английской гостиницы бала ванная, которая находилась в коридоре, и каждый желающий мог в ней помыться, но потом обязательно вымыть ее. Об этом было специальное объявление, была и банка с порошком. Конечно, разница в быте между СССР и западом была, но не такая разительная. Возвращаясь к харьковскому «Интуристу», могу сказать, что там был общий туалет. Кроме того, не нужно забывать, что в Англии есть и своя культура, которая имеет некоторые особенности. Например, что касается сохранения тепла в доме. Английские окна имеют особое строение по принципу гильотины, форточки почти всегда приоткрыты, но если вы захотите защититься от холодного воздуха и закрыть её, то она может и вовсе рухнуть.

Ещё мне запомнился один веселый случай. В первый же вечер, когда я вышел прогуляться по улицам Лондона, началась охота на «весёлых женщин», и они бежали с криками «Только не сегодня!», а за ними гнались полицейские. Да, было и такое.

В целом, это были не самые плохие гостиницы, они существуют и сейчас, но уже, естественно, модернизированы.

Конечно, мне была интересна вся эта жизнь, кроме того, и во Франции и в Англии я познакомился с известными нашими журналистами того времени. Сред них Валентина Михайловна Сысоева, она стала моим другом. Сысоева была замечательной журналисткой в агентстве ТАС, она помогла мне понять Париж, лучше узнать его географию (в смысле, кто, где живет). «Если пойдёте к Мадлен,- говорила Валентина Михайловна,- знайте, там собирается более аристократичная часть общества на различные собрания». Кроме того, я познакомился с её дочерью – замечательной женщиной Натальей Михайловной Малашенковой, которая сейчас работает у нас в университете, преподаёт русский язык иностранцам. А тогда она была совсем молоденькой девушкой, она ещё не окончила институт, я ей привозил сувениры от мамы из Парижа.

Хочу вернуться к Валентине Михайловне Сысоевой и повторить, что она замечательная женщина, одна из немногих работающих за рубежом, и она не просто работала, у неё в подчинении были многие журналисты, в том числе французы.

В Лондоне я познакомился с Бегловым, он редактировал газету на английском языке «Советские новости»; с корреспондентом «Известий» Викентием Александровичем Матвеевым. Эти люди помогли мне многое понять в Англии, а главное, как работают журналисты за рубежом. Они учили меня уважать журналистику этих стран, показывали мне все лучшие достижения, но они видели и сложности, ведь и Лондон, и Париж не оправились ещё от войны. В Париже не было разрушений, связанных с этим, а в Лондоне Сити - финансовый центр - был разрушен. Пострадал он от фашистских бомб, и я почувствовал солидарность. Эти люди не были заражены сталинизмом, его штампами, они были патриотами своей страны, и в то же время хорошо понимали французскую и английскую культуру, блестяще говорили и писали на этих языках, и были замечательными журналистами.

Николай Сторожев

katrin — Fri, 25 Jan 2008 11:57:57 +0000

Папа был третьим ребенком от третьей жены, а всего у его отца было 9 или 12 человек детей. Поэтому мой папа очень своим отцом возмущался в детстве, поскольку он и маму оставил. Дом, в котором они жили, сейчас цел. Там живет мой двоюродный брат, сын папиного брата. Я его не видел, он приезжал, по-моему, до войны. И там, в Пензе, мама его завела корову и продавала молоко. На эти деньги она содержала семью. У бабушки было четверо детей. Она была третьей женой. А кроме отца у нее было три сестры. А у бабушки по маминой линии, которая меня воспитывала, было больше детей. У нее была мама, тетя Тоня, тетя Маруся, дядя Сережа, дядя Федя и дядя Ваня. То есть у меня было три дяди и две тети. Один еще мальчик умер в младенчестве, звали его Валентином. Его очень любила бабушка, и называла потом всех Валей, и меня в том числе. Он был первым сыном, и бабушка всегда о нем помнила.

Папа учился, они жили достаточно бедно. Но он поступил в Реальное училище. И окончив его, поступил в Политехнический институт в Харькове на железнодорожный факультет. И на инженера он учиться собирался, это в моде было быть инженером. Был замечательный писатель Гарин-Михайловский, который написал трилогию «Гимназисты», «Студенты», «Инженеры». Это считался нормальный путь для интеллигентного человека в России: сначала гимназию окончить, потом институт и потом стать инженером. Но инженером он не стал, потому что его в 16-м году призвали в армию. И он служил в армии, но до этого, он учился в реальном училище – гимназии, где больше отводилось математике и физике – техническим предметам. Он рассказывал, как учили их там немецкому языку. У них немец преподавал язык немецкий, он по-русски говорил плохо. И над ним всячески издевались за плохой русский язык. Он всякие такие глупости мог говорить: «Волк сел на жоп». И папа немецкий язык учил в этом же училище. Потом его призвали в армию. И до этого призыва он еще в школе занимался тем, что писал стихи, печатал их в гимназической газете и подписывал фамилией Засурский. А его фамилия по отцу была Сторожев. И эту фамилию он носил до 27-го года. Но это уже другая история.

Он стал служить в армии, был прапорщиком. Но прежде, чем стать прапорщиком, прошел школу прапорщиков в Томске. Я был в том месте, где он учился, там сейчас помещается Военная медицинская академия. Я был и там, где он учился, в Харькове. Есть такое место, где Держпрома помещался, их наркомат промышленности украинский. Потому что Харьков был какое-то время столицей Украины. Папа там учился. И вот, около этого Держпрома, он был построен уже после революции, был Политехнический институт. А в школе он тоже писал стихи, подписывался псевдонимом Засурский, потому что жил он за Сурой. И отсюда происходит моя фамилия. До революции папа был на фронте, он воевал, все было в порядке. Но у него была одна трудность: плохое зрение. Он носил очки. И жаловался, что в лунное время он ошибался зрительно, когда был на фронте. И вот он учился, окончил на все «12», «12» была высшая оценка. И его отправили в сибирский полк за хорошую учебу, ну, вот, прапорщиком поехал воевать с немцами. Началась революция, и его избрали командиром роты, по-моему. И после этого он участвовал во всех движениях этих. Но это особая история.

Он заинтересовался во время революции анархизмом. И теперь передаются через поколения анархисты. Он был очень большой анархист. Он читал Кропоткина, Бакунина. И потом говорил, что долго изживал из себя эти идеи анархистские. Тем не менее, он читал. И когда вступил в Красную армию с этой ротой, был ранен под городом Обоянь около Курска. Во время Великой отечественной там тоже шли жесткие бои. И вот они добыли легкое ранение. И я всегда любил смотреть место, где прошла пуля. Оно зарубцевалось. Он не любил рассказывать о войне. Причем, он однажды на меня накричал, когда я спросил, убил ли он кого на войне.

О происхождении моего папы я могу рассказать отдельно. Его родословная известна до 17-18 века, все его предки были мещане. И были очень разные. Один из них выбился в купцы, Сторожев. Мне дали список всех Сторожевых, там было 300 человек. К некоторым я ездил в гости. В Красной армии он воевал и каким-то образом оказался в интернациональной бригаде. Затем вернулся в Пензу, он плохо себя чувствовал. И там был комендантом даже, так рассказывают. Я архивы пензенские не смотрел, не знаю, что там было. Он рассказывал, как там были китайцы. Они работали в комендатуре, охраняли. И они пришли к нему один раз в одних подштанниках – все проиграли в карты. Китайцы были очень большими любителями прожигать жизнь. А дальнейшая его судьба сложная, потому что он был призван снова. И с интербригадой прошел на юг, эта интербригада их наступала. И вот тогда он до Батуми доехал. А потом уже из Батуми он перешел то ли в ЧК, я не знаю. Когда он в ЧК перешел, он на какой-то лодке переплывал в Крым. Но он и раньше был в Крыму и участвовал в боях против Врангеля. И деятельность в ЧК в Крыму, у него была полна скандалов с другими чекистами, которые не были с ним согласны по некоторым вопросам. И в основном это касалось священников. Там были латыши среди командования вот этого ЧК местного, и они любили попов расстреливать. И папа не мог с этим согласиться, и они спорили, ругались. И он говорил, что прямо часто дело доходило до оружия. «Я тебя пришью!» «Я тебя пришью!» Он этих попов защищал, мой папочка. Ведь у него еще две сестры были, и они были замужем за псаломщиками. Псаломщики – небольшие люди в церкви. Они носят что-то там, когда псалмы поют. Но, тем не менее, они были люди грамотные. А сестры были учительницами все. Они кончили гимназию и преподавали в школе. Вот он служил у них там, в Крыму, а потом он переехал в Харьков, и в Харькове он служил в ЧК, был, как он говорил, следователем по особо важным делам. Он говорит, что в тюрьмах тогда писали «Верьте сторожу», не знаю, что это означает. И он там занимался всякими делами. Сначала работал во внешней разведке, поэтому он ездил иногда в Польшу и в Румынию. Они должны были вести там работу. Ну, а в Харькове он был следователем, и он допрашивал и вел следствие. И там у него произошел конфликт с начальником украинского ЧК, по-моему, его фамилия была Балицкий. За нарушение какого-то устава дисциплинарного он как следователь имел право отправить его на гауптвахту, и он его отправил на гауптвахту, начальника. И это ему дорого стоило. Когда он пришел на работу после этого, с ним все боялись здороваться. Он очень истощил тогда свою нервную систему, и обратился за помощью к сестре Дзержинского, она ему помогла. И такой Манцев был заместитель председателя ЧК, и они его тогда отозвали из Украины в Москву для того, чтобы отправить его на работу за границу. За границу он ехать под своей фамилией тогда не мог, потому что он и так боролся с польскими и румынскими шпионами и с нашими белогвардейцами. И, соответственно, он отправился в Алма-Ату, где его переквалифицировали опять в техника, который должен был заниматься устройством швейных шерстобитных машин, шерсть прочесывать. А там выращивали сосну, шишки которой были очень жесткими, жестче металла. Вот он и занимался их выращиванием, ему дали фамилию другую Засурский. И с тех пор он был Засурский, хотя фактическая фамилия у него была Сторожев. И там как техник он изучал Алма-Ату. Алма-Ата была совсем другим городом. Там справляли нужду люди прямо на улице. Отворачивались спиной к дороге, садились и справляли нужду. Это было году в 24-25-м. А в 23-м он работал в ЧК и ездил в Германию. Говорил, что готовились к немецкой революции. И его туда отправили, чтобы в случае уличных боев, он мог там участвовать. Кстати, в Харькове папа был избран даже депутатом Харьковского горсовета. Очень нервная была работа, насколько я понимаю. Истощен он был. Но потом поехал в Польшу, и там они уже с моей мамой познакомились.

Отец

katrin — Thu, 24 Jan 2008 12:32:49 +0000

Папа ходил на работу, но очень заботился о том, чтобы я больше знал, больше читал: приносил книги. Мама больше занималась обучением, папа – просвещением. Мы ходили в выходные дни по Москве гулять. И в университет ходили в Зоологический музей, это один из первых музеев, которые я видел. Смотрели скелет мамонта. Там и сейчас надпись с ижицей, и с точкой пишется, и скелет мамонта стоит. По-моему, там был скелет кита. Это было очень интересно. Водил в Политехнический музей, чтобы я был просвещен насчет новых всяких изобретений. Покупали мне конструкторы, чтобы я сам что-то делал руками. Но я интересовался больше химией. И когда мне мама рассказала, как происходит смешение цветов, я смешивал желтый и синий, получалась зеленая краска, если не ошибаюсь. Вот папа всему этому меня обучал, и просвещал всячески. Но у папы было мало времени, чтобы все мне рассказать.Понимаете, я не все мог знать о нем, потому что мы часто жили на даче.
Первая дача, которую мы снимали, была в Ликино. Там произошло событие тяжелое: в окно на террасе влетела, шаровая молния. Она пролетела, задела вилку, вилка искривилась и молния вылетела. Как пчела, летает, огненный шар. И это очень сильное на меня произвело впечатление. Ну, там был завод еще, по-моему, изготовляли игрушки деревянные. Потом мы жили на даче в других местах. Ну, такая первая запомнившаяся мне дача была в здравнице, в деревне Верхушково. Там мы снимали дачу. И оттуда мы ходили купаться как раз через железную дорогу в Рожновку на пруды. И мы с мамой купались на прудах. А папа специально изготовлял квас: клал в бутылку, настаивал сухари, и в эту воду, настоянную на сухарях, клал дрожжи. И получался квас. Я, может, не все запомнил, но квас он делал. А так он был дачный муж и дачный отец, он привозил нам еду на дачу, потому что там, на месте, не было особых условий. А потом в 37-м году мы сняли дачу около Внуково, рядом с деревней Расторгуево, не помню точно. Но это место там существует и сейчас. Речка там была, Ликовка ее называли. И сейчас, если ехать через Новопеределкино во Внуково, там есть пригорок, спускается он к реке. Вот там, около этого места тогда мы жили, аэродрома Внуково тогда не было еще, а только стали строить три вот эти вот башни. А тогда там было прекрасное место, зелень была. И мы на поезде во Внуково ездили, электрички тогда не было, ездили на поезде с паровозом. И сорок минут надо было идти лесом до нашей деревни. Для нас очень большое развлечение было ходить за хлебом и арбузом в сельмаги. Мне тогда еще не исполнилось восемь, и я как раз должен был пойти в школу. Родители ко мне хорошо относились, папа тогда работал, по-моему, в ЦНИИПСе еще. И все было очень хорошо в этом смысле, и там было очень хорошее место во Внуково, мне понравилось.
Потом папа с мамой долго обсуждали проблему, которую всегда любят люди обсуждать, насчет квартиры. И мама сетовала, что не дают папе квартиру. Он работал в ЦНИИПСе, научным сотрудникам таким полагалось тогда. И он перешел на другую работу, о чем он и сожалел, но не уверен в этом. Поступил на работу в Наркомтяжпром, это было министерство. Наркоматами называли министерства тогда. Этот Наркомтяжпром занимался и строительством. Папа там занимался стройматериалами, был главным инженером управления стройматериалами, такой был главк, как тогда называли. И вот он ездил по заводам, которые делали рубероид, толь. Был на Филях, там был завод большой толевый. Там был большой пожар ужасный такой.
У папы была машина МК, но на этой машине он нас возил редко. Как только он перешел в наркомат, так наше общение с ним сократилось, потому что он работал всегда до поздней ночи. Мне тогда было восемь, и потом он дальше все время работал. Он стал ездить по заводам и там заниматься модернизацией оборудования. Но, когда он поступил на работу, началась новая волна в нашей экономике. К этому времени, 37-38-му году, старое оборудование стало выходить из строя. Вот и сейчас у нас наступает такой кризисный год, когда старое оборудование выйдет из строя. И это результат того, что его эксплуатировали неправильно, не модернизировали. И вот тогда возникло слово новое «амортизация» – это обновление оборудования. И он занимался амортизацией оборудования. И чтобы он лучше это делал, его послали за границу, в Соединенные Штаты Америки в командировку. И вот мы его провожали в Ленинград, я вам об этом рассказывал. Мы с мамой поехали его туда провожать, потому что в Америку тогда так только можно было попасть, и в основном, на пароходе. Он сел на пароход в Ленинграде, мы его проводили, он уплыл. На пароход нас не пустили. В поезде мы ехали в «Красной стреле». Слава Богу, туда нас пустили с мамой.И мы, соответственно, его проводив, остались в Ленинграде. Ездили во все прилегающие места: Петергоф, Царское село, посмотрели Зимний дворец. В советское время там очень почитался Николай I, была его комната с солдатской кроватью и шинелью Николая I. В Эрмитаже мы смотрели картины, там было интересно. Прекрасные картины! И вот, папа тогда уехал, и мы остались с мамой вдвоем. Довольно долго он там был, а уехал в августе. И перед отъездом у нас в семье произошло довольно важное событие неприятное.
У меня был дядя Сережа, Сергей Федорович, брат мамин. И этот брат жил на даче в Салтыковке, по Горьковской ветке Нижегородской дороги. Мы поехали к нему на его день рождения и там пошли гулять и купаться в этом озере или пруду. Он на руках нес своего сына маленького. Мы пришли туда. А его жена Наталья Алексеевна отказалась идти с нами, сказала, что она не пойдет на этот пруд. И в конце концов решили купаться. И я купался, но я плавать не умел. Два человека в нашей компании умели плавать: моя мама и дядя Сережа. Мы все были в пруду и смотрим, дядя Сережа куда-то пропал. Сначала мы искали его на берегу – не нашли. Тогда стали нырять и искать его – с большим трудом нашли его в пруду. Вытащили, стали делать ему искусственное дыхание, но не помогло, и отвезли его в морг, в Реутово. Такой городок, он и сейчас там существует. И потом его похоронили, кремировали. Его могила в крематории Донского монастыря. И там надпись есть. Он работал в МИДе, комиссариате иностранных дел, НКИД, тогда назывался. И сейчас, наверное, если пойти в крематорий, можно найти его урну. Сергей Федорович Макаров. Вот мы его похоронили и через недели две поехали папу провожать в Ленинград. А он поехал в Америку и из Америки присылал письма, перевязанные веревкой. Началась война, Вторая Мировая. Англия воевала с Германией. И письма, которые шли через Лондон, подвергались военной цензуре. Там ставили штамп. И на письмах из Америки стоял штамп «Проверено цензурой». И их они смотрели неаккуратно, поэтому перевязывали веревкой. Папа присылал открытки из Америки: из Чикаго, из Нью-Йорка. Он был там для того, чтобы изучить производство строительных материалов: кирпича, шифера, кровли. И он в Чикаго был, по-моему, в Мильуоке, конечно, в Нью-Йорке. Он писал письма, и письма у меня есть, и дневник его поездки есть. Ну, а мне он рассказывал об этой поездке, и на меня это произвело большое впечатление. Он был на Всемирной выставке новейших разработок. Там были разные павильоны. И в американском павильоне была представлена кухня будущего. На этой кухне сидела женщина и читала газету, а рядом с ней был холодильник, стиральная машина. Идея была в том, что, когда будет машина стирать, тогда женщина будет свободна, она будет газету читать. Ну, как вы знаете, эта идея не оправдалась ни в России, ни в Америке. Все равно у женщины кроме стирки и мытья посуды еще много и других дел. Отец привез оттуда пластинки некоторые, патефон привез американский и множество рассказов. Ну, вот мы переписывались. Я не знаю, получал ли он наши письма. А мы здесь изучали, как идет война, как он будет плыть через океан. А он туда, в Америку, плыл на теплоходе «Сибирь» из Ленинграда в Лондон и в Саутгемптон. А затем из Саутгемптона он на английском теплоходе, по-моему, доплыл до Нью-Йорка. А потом обратно они возвращались уже через Италию, потому что плыть через океан на английских судах было опасно – немцы торпедировали их. А итальянские суда принадлежали союзнику Германии, поэтому их не торпедировали. И он сел на этот пароход со своими коллегами, их там была делегация три человека. Доплыли они до Италии, и там высадились в Неаполе. И он в Неаполе гулял и мне привез всякие памятные вещи оттуда. Еще в Неаполе они ходили к Везувию, и он привез сгустки лавы вулканической, из Везувия вытекавшей. И в этой лаве были заключены монеты итальянские. Наверное, куда-то их мой братец Николай задевал, сейчас их нет, во всяком случае. Это была память об Италии, о Везувии. Он рассказывал о раскопках Помпеи. Я побывал там относительно недавно.
Потом они решили поехать в Рим из Неаполя, купили билеты Папских пилигримов, самые дешевые билеты. И они, как Папские пилигримы, приехали в Рим, поцеловали, я не знаю, ногу Папе. Посмотрели там музеи ватиканские. Потом отправились обратно. Уходил пароход из местечка Бриндизи по другую сторону «сапога» этого итальянского. Пароход назывался «Абхазия», это был советский теплоход. Как и «Сибирь» немцы его разбомбили, он утонул потом. Вот они плыли на этом теплоходе. Но когда эти «пилигримы» путешествовали, их высадили из поезда, разоблачили их, что они никакие не пилигримы, а простые люди советские ловкие. И они на каких-то телегах добирались до этого места, которое называется Бриндизи. Из Бриндизи они прибыли в Одессу, а из Одессы на поезде на Киевский вокзал. Я ездил встречать папу на Киевский вокзал, это было большое событие, что он вернулся, его столько времени не было, четыре месяца, наверное. Он уехал в августе, потом там путешествовал, потом была война с Финляндией, все это было довольно сложно. Он писал, как он в Америке читает новости в Таймс сквере в Нью-Йорке. Он был на представлении большого театра, он приезжал на выставку. И у меня есть программка «Лебединого озера», организовывал гастроли Юрек, тот же самый Юрек, который организовывал после Великой отечественной войны гастроли этого балета Большого театра в Америку. И очень много рассказывал про выставку и про Америку. Очень много он рассказывал. Он рассказывал и сразу, и потом, когда мы были в эвакуации.
Я многое слышал об Америке, и у меня появился очень большой интерес к этой стране. У меня появился фотоаппарат «Лейку». Я стал снимать и самое глупое, что я делал, это я стал проявлять сам. Я видел снимок. Там он был снят с черным водителем, который возил их там. Он говорил, что, когда они поздоровались с ним за руку, он очень чувствовал себя неловко, потому что белым этого не позволялось делать. В автобусах они ездили, и были специальные места для белых и для черных. Дискриминация, сегрегация была достаточно жесткой. Для меня был это очень важный момент, что он ездил и что он рассказал мне об этой стране. Меня она заинтересовала. И это способствовало тому, что я впоследствии стал учить английский язык и заниматься Америкой. А мама в это время училась. Потом она стала врачом. Во время учебы мама занималась всякими делами общественными. Она издавала стенную газету, которая называлась «Пульс». И когда делали номер, она рисовала заголовок, серебром отделывала. С одной стороны были эти медицинские книги, была Медицинская энциклопедия, которую я читал все время, то, что не положено читать.
Папа подарил сначала Литературную энциклопедию маме за мое рождение, а потом ей купили Медицинскую энциклопедию. Была у нас Большая советская энциклопедия, так что источники были довольно разнообразные, чтобы мама училась. И там у нее были разнообразные друзья-студенты. И была у нее подруга Ксения Розова, она отличалась от других тем, что была верующая. И это доставляло ей массу неприятностей при устройстве на работу, она упорствовала в том, что была верующая. А у нас дед был верующий, поэтому меня это не пугало, а тем более маму. Она к нам часто приходила в гости. Но там был еще один студент-иностранец, норвежец – высокий красивый молодой человек. Он тоже приходил к нам в гости и на дачу приезжал, мы прыгали через костер замечательно. И он тоже стал врачом. Его звали Адам, а фамилия была Эгедемис, он был сыном одного из руководителей компартии в Норвегии. Он учился с ними вместе, ходил с нами в лес. Приятный мальчик. Потом у него сложилась интересно очень судьба. Он как врач поступил на пароход, на судно рыболовецкое, по-моему, даже на китобойное судно. И там, на этом судне, он был судовым врачом. И судно это торпедировали немцы, и оно затонуло. Он остался наплаву, за какую-то бочку держался. И довольно долго пробыл в море, и потом его с этой бочки сняли. И потом он написал историю своего выживания в море. Он приезжал, рассказывал, как он чуть не попал к немцам. Его подобрали свои из антигитлеровской коалиции. И мы узнали, что он жив, после войны он написал нам. Мы с мамой жили здесь, папа был в Америке, потом он приехал. Так что мы были рады, слушали его рассказы. Тогда дед возмущался этим пактом. Потом началась война. Папа стал меньше проводить со мной времени, потому что он все дни напролет был занят. Раньше, когда он был в ЦНИИПСе, у него был выходной день. Тогда другая была система, шестидневка. И тогда он всегда 6-го, 12-го, 18-го, 24-го, 30-го был свободен и меня водил в музеи разные. Вот я все, какие мог, музеи посетил.